Владимир СОЛОВЬЕВ-АМЕРИКАНСКИЙ | Таинственная знакомка: Смолянка

Проделки подсознания

Татьяне Ананич, чьи стихи и прозу с ее соавторского разрешениях я включил в этот не совсем вымышленный рассказ.

Приветствую. Мой не скажу друг, но коллега расскажет, если успеет, – он в возрасте если не в постыдном, то в позорном, как старческая любовь, – эту историю от моего имени. Начал, было, я сам, но не совладал с сюжетом, который слишком реален для меня, чтобы отмежеваться от литературного персонажа и его приключений и злоключений, дабы не приняли героя за авторского персонажа. Хоть это моя история, но авторское право Владимира Соловьева-Американского делать с ней, что ему заблагорассудится. Пусть вносит в нее отсебятину, искажая мой образ не то чтобы до неузнаваемости, но покрывая камуфляжем, где я не совсем я, а немного он. Подозреваю, что каков я есмь я не очень ему интересен, вот он и перетянет на себя, обливаясь над вымыслом слезами, тогда как я из породы сухоглазых, а он слезоточив не по старости, а с детства.

В отличие от автора этой истории, ее герой христианин еврейского происхождения. Как Иисус Христос. Причина моего отхода от прирожденного еврейства в сторону благоприобретенного, как и американское гражданство, христианства в том, что я стал замечать в себе безразличие, невосприимчивость, нечувствительность, даже бесчувственность к индивидуальным трагедиям, включая еврейские, причиной чему, вероятно, трагическая судьба моих соплеменников. Особенно после Холокоста: что один человек по сравнению с шестью миллионами? А что шесть миллионов, как и любое другое число, по сравнению с единицей? Если что и цепляет, то единичная судьба одного-единственного человека, а не безликие сотни, тысячи, миллионы.

Вот-вот, та самая детская слезинка, о которой вещал Достоевский, будучи сам скорее садистом, чем гуманистом. А как стать гуманистом, не будучи садистом? См. пропущенную автобиографическую главу «У Тихона» в «Бесах». Полицейский потому и помешан на ловле педофила-садиста, что представляет себя не жертвой, а насильником. Это он ловит, а потом, превышая полномочия, убивает самого себя за совершенное другим преступление. Доктор Джекилл и мистер Хайд? Вот почему Достоевский и стал полицейским-моралистом в литературе, наказуя самого себя.

Нет, православие не спасает, как и алкоголизм: чем больше я пью, тем становлюсь трезвее. Панацеи одного ряда. Религия и есть опиум – по-нашему пьянство. А в концлагере я не жертва и не палач, а капо: палач-жертва.

Если я забросил лассо слишком высоко, то можно опустить метафору по нисходящей. Типа из-за леса не видно деревьев. Если никто не видел и не слышал, как в лесу упало дерево, то оно стоит целехоньким как ни в чем не бывало, да?

Не только.

Еще и алекситимия, типа болезни, атрофия эмпатии, когда испытываешь затруднения в выражении эмоций, а они позарез, как в этой моей только отчасти любовной истории, почему я и отказался от ее словесного оформления. Зато мой коллега уцепился за нее мертвой хваткой, потому что его сюжеты давно уже на исходе – рассказал в своей прозе все, что с ним по жизни случилось и даже то, что не случилось и не могло случиться из-за его моральной стерильности и физической чистоплотности. Пусть сюжетная канва с моих слов, но все словечки и приемчики на его совести. Да еще, будучи мозговедом, напустит психоанализа, без которого ни шагу, а я полагаю пошлостью, тогда как он саму пошлость считает смазочным веществом в отношениях между людьми.

В его возрасте, а он чуток и даже не чуток постарше меня, ему уже нечего терять, и он ничем не рискует. Вот почему он не боится смерти, а только сожалеет, что из-за нее не узнает, что произойдет после нее без него. Клише о жизни, как коротком промежутке между прошлым и будущим, в которых человека нет, мой негр отрицает, потому как прошлое нам известно из Библии, Илиады, Тацита и Плутарха, да хоть из «Слова о полку Игореве», пусть и фальшак, а кто расскажет мертвецу о будущем без него? И ссылается на Тютчева, когда тот на смертном одре полюбопытствовал: «Взята или Хива?» – и умер, не дождавшись ответа.

Свести страх смерти к любопытству – нелепица и нонсенс с моей точки зрения.

Да и во всем остальном мы с ним писатели разной породы, а потому умываю руки. Если проиграю на этом остранении от самого себя, то все равно выиграю. Иначе эта история канет в Лету, как будто ее и не было.

Чего все-таки не хотелось бы. Пусть хоть кто узнает, что дерево не выдержало бури страстей-мордастей.

А начать придется с имени, хотя это и не ее имя, да и что в имени твоем?

Надо же, вторая смолянка в моей жизни! По кольцевой композиции, если воспользоваться литературным стереотипом. Либо по судьбоносной канве, пусть немного высокопарно. В начале жизни и под ее занавес. Ну как тут не стать фаталистом? Вот почему позарез психоанализ, что бы не говорил мой прототип – чтобы избежать судьбоносности.

Тезки случались в его (моей) любовной практике – три Лены, парочка Наташ, одно имя под вопросом – сокурсница Варя и шведка Барбара, остальные – по одиночке. А тут две синонимические смолянки, но семантически никак между собой не связанные.

Нынешняя, да, родом из Смоленска, ее малая родина, хотя где только не успела побывать к своим тридцати двум – от Казахстана до Израиля, в теперь вот в одной со мной стране, но на противоположных океанах: на чужбине родиться — хуже, чем жить в аду. Хорошо сказано, хотя ею, а не мною, который ностальгий не испытывает. Не то, чтобы patriotisme de clоcher, но какие –то ностальгические эмоции она испытывает – скорее по времени, чем по месту действия. Рискнул бы сказать, что по своему девичеству, а может и по девству, предположил бы не персонаж этой истории, а ее автор, которого заносит на свою литературную территорию.

А прежняя смолянка где-то, кажется в восьмом классе, преподавала нам литературу. Педагог никакой, но сколько историй и анекдотов из полузапретной и как бы небывшей дореволюционной жизни мы от этой старушки наслушались, а я даже сдружился и хаживал к ней в гости, будучи любимчиком – это она напрочила мне литературное будущее. Иначе как смолянкой мы ее и не называли, потому как гордилась тем, что кончала Смольный Институт благородных девиц в Санкт-Петербурге, хотя звали ее Вера Владимировна – память не подводит. Пока что. Или память переживет меня самого? На что мертвецу память? А если память сама по себе и самодостаточна? Взамен сомнительной все-таки души. Что если человек по натуре бездушен – не в моральном, а в антропологическом смысле? Пусть я и кощунник, будучи натурализованным христианином.

А как зовут мою нынешнюю смолянку? Такое хорошее, адекватное, так идущее ей имя, столько уменьшительных и ласковых от него производных я напридумал, обращаясь к ней вслух или про себя, что даже жаль – чтобы ее никак не подводить, существуя в одном литературном эмигре-мире, где центр повсюду, а поверхность нигде – называть чужим, чуждым ей именем.

Или никак не называть?

Смолянка №2?

Забудем о первой Смолянке, будто ее и не было, да и вспомнил о ней случайно, по аналогии с этой смоляночкой, в которую слегка влюблен, не будучи лично знаком, а только виртуально – уж очень мне любы ее короткие, как стихи, рассказики, еще больше ее стишата, а ей моя тягучая многословная проза? Увы, краткость не сестра моего таланта. Зато в переписке из двух противоположных углов нынешнего местопребывания краток поневоле – эсэмэски не дают растекаться по древу. Понимаем друг друга с полуслова, sapienti sat, написал ей из того немногого, что знаю по латыни. Спелись, мгновенно перевела она, но мою хвалу, что умничка, с ходу отвергла:

– По жизни – едва ли.

Я и так догадывался, хотел написать, что она берет реванш литературой, откуда ей было взять ее безрадостные, безнадежные сказы и стиши, но промолчал, а только ей в утешение, хотя вряд ли утешил, а паче утишил, напомнил о словах поэта-князя Вяземского:

– Сохрани, Боже, ему быть счастливым: со счастьем лопнет прекрасная струна его лиры.

– Сохранил, – смолянка в ответ.

Хоть я и назвал наши отношения бромансом, но платоническими они все-таки не были. По крайней мере, с моей стороны, хоть я и старше ого-го! Особенно нравилась она мне на фотке в вязаной шапочке – так и представлял ее голенькой, но чтобы эротическую эту вязаную шапочку не снимала. А я голый, но в очках – чтобы по близорукости ничего в ней не упустить: лицо женщины волшебно преображается в сексе. И при свете – иным секс с ней не представляю. А представляю время от времени. С той хорошо, с кем и без этого хорошо – тогда зачем это, когда и так хорошо? Она мне даже снится – какой-то недобор в наших отношениях? А может мне вся моя жизнь снится, ее включая? И я не отличаю сон от яви. А смерть – это пробуждение? Я еще расскажу об этом своем сне, в котором она явилась мне, и я принял сон за реальность, пока не проснулся.

Ну да, Эрос на пороге Танатоса. В переводе с психоаналитического на русский: седина в голову, а бес в ребро.

Меня всегда интересовало – почему в ребро, хотя совсем в другой орган? Или это метафора-эвфемизм? Или потому, что Б-г сотворил Еву из Адамова ребра? Или намек на бакулюм, который есть у большинства млеков, у моржа до метра, х*й моржовый, даже у шимпанзе наличествует, пусть и крошечный, а у человека в члене никакой мало-мальской косточки. Зато в кость он превращается в эрекции, что не преминул заметить мой, а не мого героя питерский дружок, сочинив взамен exegi monumentum антихристанский стишок с хулиганским названием «Aere parennius», и Владимир Соловьев, тогда еще не Американский, набрал необходимые буквы жирным шрифтом, дабы читателю было легче разгадать название-шараду. Да еще припомнил эквестриана на Большом канале перед палаццо Пегги Гуггенхайм – у всадника пенис столбом стоит. Согласно Соловьеву, это у него на Венецию стоит – знак любви, желания, нетерпения.

У Бродского наоборот – не любовный, а негативный знак. Ненависть как источник вдохновения? Почему нет?

Если на то пошлó, ненависть сильнее любви – уж точно долговечнее. Не в том дело, что от любви до ненависти один шаг, а как в обратном направлении? – в продолжении и опровержение этого архетипа. Но у помянутого пиита в поздний безвдохновенный период три лучших стиха написаны враждебным словом отрицанья, как к ним не относись: антилюбовный стих, антиукраинский стих, антикушнеровсий стих. Да и этот стиш, пусть не лучший, но страстный – в отличие от его бесстрастных рождественских стишат, написанным по заказу самому себе:

А тот камень-кость, гвоздь моей красы –

не скучает по вам с мезозоя, псы.

От него в веках борозда длинней,

чем у вас с вечной жизнью с кадилом в ней.

Зато человеческой самке Бог сделал обратное исключение, одарив ее целочкой, память о которой, независимо от наличия или отсутствия гимена по факту, – импульс мужскому воображению. Автора снова заносит, один из его рутинных сюжетов, у него есть даже повесть «Дефлорация», а мне, его персонажу, без разницы.

Зато в чем мы сходимся с ним, а оказалось и с ней, так это в однолюбии.

Однолюбие как антоним не многолюбия, а безлюбия. Потому что многолюбия как такового не существует. Даже двухлюбия. Не в том смысле, что мне двух любить нельзя – теперь люблю тебя, как утешает Лаура Дона Карлоса. Не теперь, а всегда, навсегда один человек обречен на однолюбие – или безлюбие. Одно из двух. Единобожие – или безбожие, а какое из оба «А» – атеизм или агностицизм? – все равно. Потому как все упирается в человека – в его веру или безверие (либо недоверие), а Бог существует или не существует сам по себе.

Ошибка Спинозы в том, что он счел Бога природой, пусть и гениально противопоставив одну природу другой – Natura naturans VS natura naturata, оспаривая привитый ему с младенчества иудаизм да и знакомый не понаслышке пост-иудаизм (христианство), тогда как, наоборот, природа – Natura naturans, природа порождающая, а не порожденная – и есть Бог, если он есть на самом деле, как думаю я, литературный персонаж, пусть автор и сомневается. Но по условиям нашего с ним соглашения, я имею право на поправки, коррективы, возражения и отступления от его стороны в мою собственную сторону. Само собой, многобожие – нонсенс по определению, хотя хорошо для художки, будь то сказ, религия да и любые мифологемы, типа древнегреческих или индейских. Иудаизм обошелся без них, за исключением чудес, а потому не есть религия, а история евреев. Касаемо позднего иудаизма, то христианство, по сути, упрощение иудаизма вплоть до возврата к многобожию: трехбожие – Бог, Сын, Дух.

А это уже вмешательство агностика автора, который не врубается в азы нашего христианства. Не думаю, что намеренно, хотя есть евреи, которые православных неофитов из своих воспринимают на дух не переносят – как отступников. Хоть здесь мне с моим соавтором подфартило: ему христианство фиолетово.

Любовь как вера? Даже если партнер вызывает недоверие. Любовь и есть вера в противоположность безверию. Любовь едина и единственна, как един и единственен Бог. Тоже с монотеизмом, который не противоположен политеизму, потому что политеизма не существует как такового. Безбожник да – атеист или агностик, но не политеист. Эхнатон и его последний адепт и единственный наследник Моисей, который выдал единобожие за борьбу за освобождение от рабства. Природа монотеизма и моногамии – одна. Эхнатон был не только единобожцем, но и однолюбом и любил своего бога как свою жену Нефертити – в противоположность гарему. Но и в гареме у фараона или царя есть любимая женщина. Или за пределами гарема, как Царица Савская у Соломона. И его папа царь Давид любил одну Вирсавию, свершив ради любви самый страшный грех в своей жизни – послал на смерть ее мужа.

Здесь, однако, корректив персонажа автору, которого снова, на мой взгляд, заносит. Само это сопоставление двух противоположностей – моногамии-полигамии и монотеизма-политеизма – кажется мне натяжкой, а то и вовсе от лукавого.

Здесь, конечно, под вопросом само присутствие в этом сюжете Смолянки, когда автор с персонажем так тесно сошлись по противоположности и, подобно авгурам, ежевечерне виртуально общаются, а Смолянка все-таки с боку припека, на сюжетной околице в этом дуэтном общении автора со своим альтер эго, которого он омолодил на десяток или около того лет и познакомил с этой девицей, а та, к тому же, пишет хорошие рассказики и стишки, попадаются суперные. И все равно не маргинал ли она в этом авторском по преимуществу сюжете, а может и в жизни литературного персонажа? Насколько она реальна по жизни, коли ее собственные тексты двойственны даже гендерно и писаны то женщиной, а то мужчиной, и она сочиняет любовные письма к самой себе, за неимением реальных эпистол – ни реального корреспондента, ни реального любовника, а только муж-американ без вдохновенья, без любви, а может и просто по расчету:

А вот строки из последнего твоего письма, кое я ещё не дописал…

Так не лучше ли тогда взамен ее лже-реальности отдаться полету авторского, пусть и ложного воображения, коли она сама, возможно, есть плод этого ложного воображения, а какое воображение не ложное – мой давний вопрос другу Платону, но истина дороже? Тому самому воображению, которое до сих пор работает у меня на полных оборотах.

Достаточно первого толчка, щелчка, импульса, а дальше, как Декарту Бог – без надобности. Начал было расспрашивать прототипшу, она ждет вопросов бесстыжих, чтобы выйти из анахоретной пещеры, но ее ответы не то, что разочаровывают, но пошли не по резьбе, в сторону от его разгулявшейся фантазии. Сам виноват, потому что не осмелился задать ей вопросы, которые вертелись у него на языке и которых, может, она и ждала:

– Кто-то обещал на меня наброситься, – опуская «с вопросами», прелесть моя.

– У нас с тобой все впереди. Берегись! Наброшусь на тебя вот-вот, как зверь, но прям щас пойду развлекаться. Что создает близость – вопросы или ответы? Обнимаю на сон грядущий.

– Отличный вопрос про близость, достойный опросника Пруста. Скорее, тон вопроса, который дает тон ответу (это уже наш Гоголь). И чудесное твое эссе о нем. Блестящий мемуарист о феноменальном мемористе! Всегда задавалась вопросом: что сталось бы с неторопливой, детальной манерой Пруста, если бы он писал свой роман за писательским столом или на бегу, а не в постели больного, «наперегонки со смертью»? Думаю, Пруст с удовольствием бы прочел твой эссей, пусть у него анафема уму, которую ты разбираешь именно умственно. А как иначе? Пусть иные считают Пруста скучным. Предпочитаю скучать с ним, чем развлекаться с кем иным. Твои книги – не в счет. Они – по Моэму – убежище от жизненной скуки. Я тебе это уже говорила.

– Говори ещё. Доброе слово и коту Шредингера приятно. И возбуждает.

– Возбуждает?

– Я могу – если смогу – написать пару абзацев о природе возбуждения. Или вдохновения, щадя твой девичий слух.

– Пиши беспощадно. Заинтриговал.

– Ты провокатор, как я посмотрю

– Вдохновитель

– Пусть будут синонимы. Наше с тобой открытие

– Вот мы уже с тобой соавторы.

– Если так пойдет, до чего дойдет!

– До чего?

– Ладно, выключаю телефон. Доразвлекаюсь.

– А чем ты там развлекаешься – посмею спросить

– Не посмею ответить.

– Мучитель, возбудитель любопытства (это к природе возбуждения). Кстати, в твоем комменте под моим постом не хватает тех слов о возбуждении, которые были в Мессенджере.

– Чтобы тебя не компрометировать.

– Спасибо, предусмотрительно.

– Да, таинственная знакомка.

– А те слова и другие, включая несказанные, пойдут в прозу, если не возражаешь.

– Не возражаю. Видишь, все же не провокатор, а вдохновитель. И в стихи пойдут, если не возражаешь. Зачем добру пропадать, да?

– Нет, милая моя Смолянка. В данном случае дело не в добре, а в нашем бромансе. Потому и стихи и проза. Не буквально, конечно. Да ты и сама все понимаешь.

Сама собой, главные вопросы остались незаданными. Типа «Изменяла ли мужу?», «Сколько мужчин было в твоей традцатидвухлетней жизни?». «Дотрога ты или недотрога?» – дабы, получив отказ, утратить тот тип отношений, который – спасибо случаю – между ними установился.

Так случай или случайность? Случай как скрытая предопределенность?

Помню, навстречу шла девушка, я на нее загляделся и, пройдя пару-тройку шагов, обернулся – и она обернулась одновременно. Наши взгляды встретились на мгновение, но в следующее мгновение мы разошлись, как в море корабли, чтобы больше никогда – никогда! – не встретиться. О чем я буду жалеть всю жизнь. Как бы я не хотел потерять свою Смоляночку, пожелав ее как женщину.

А незаданный вопрос о возможной встречи на полпути в Вышнем Волочке?

Единственная метафора, которую она не уразумела, будучи там, в России, провинциалочкой, и только здесь стала вровень с нами, а в чем-то и пошла в обгон, хоть время от времени не то чтобы предает Америку анафеме, но бросает в ее сторону остроумные диатрибы:

на чужбине родиться — хуже, чем жить в аду…

И еще один вопрос – главный, потому и не заданный:

– Есть ли мне место в твоем воображаемом разлюбннке?

А про разлюбник – не путать с разблюдником! – это когда я в своем прустовском ей вопроснике осторожно коснулся интимных вопросов касаемо полигамии и моногамии, по которым мы – автор и персонаж – в унисон, зато наша Смоляночка, умничка и тонкачка, присоединившись к нашей концепции однолюбия, внесла свою лепту и добавила кой-какие оттенки, верная Всесильному Богу деталей, тогда как мы, немцы, к нюансам нечувствительны.

Это еще когда я рассказал ей, что она вторая смолянка в моей жизни, и она тут же подхватила:

– Да, и у меня был учитель географии, тонкий, романтичный, влюбленный в Петербург, а я – в него. Нигде он не путешествовал, но был блестящим преподавателем географии. Парадокс. Посвятила ему пару стихотворений. Кстати, что с рассказом про нас? Ты его таишь от нас, читателей и почитателей? Жду.

– Так тебе все и скажи, любопытный ты зверек, моя Смоляночка. Если я буду с тобой болтлив, то выплесну все изустно, хоть и письменно, и в новом рассказе нужды не будет. Позарез напряг, эрекция (ладно, пусть будет творческая), молчу, скрываюсь и таю.

– Хорошо, спрашивать больше не буду. Буду терпеливо ждать. Кстати, поставила стиш на ФБ о своем географе. Чем не твоя учителка-смолянка? Мы ведь оба были в них влюблены. Обнимаю.

– По-разному влюблены. У меня – иносказание, платоника, а в девичьей влюбленности в учителя присутствует эротическая изнанка. Вот что интересно, а не CV.

– CV?

– Curriculum Vitae. Матримониальный статус, например. Хотя почему, познакомившись со своим американом в 20 лет, вышла замуж за него только десять лет спустя? А до этого была замужем? Как часто влюблялись? Влюбчивая? Сколько любовников? Можешь не отвечать или отвечать выборочно – вымышленная (ну, полувымышленная) смолянка меня тоже вполне устраивает.

– Влюблялась, не считая школьного учителя, дважды. Я, как и ты, – однолюб. По моему убеждению, моногамия – это особая форма полигамии, когда в одном любятся разные, либо в разных всегда любится один. У меня, дважды было первое: в одном любились «разные», по сути, «литературные». На то и дана фантазия. Обнимаю.

Вот тут я и не решился ее спросить:

– Вхожу ли я в твой разлюбник?

Я предпочитал свой вымышленный сюжет ее реальному, хотя скорее все-таки псевдо-реальному, а она, бедняжка, ждет. Пусть ждет, как та девица алых парусов. Но в отличие от той девицы, для этой ожидание – кормовая база для ее творений, и грех утолять ее голод – нет, не половой, не только половой. Пусть ждет не дождется в исповедальне священника или мозгоправа на кушетке на манер моего автора.

Честно, автор испытывает к своему альтер-эгному персонажу даже нечто вроде ревности. А ревнует ли Смолянка, зная об их сиамском существовании – и кого к кому? Кому бы она отдала предпочтение, повстречай обоих в воображаемом Вышнем Волочке?

Того, кто старше, или того, кто помоложе?

Автор вспоминает свое путешествие с сыном в Сицилию, где мы оба-два флиртовали с соблазнительной немочкой, и когда спустя я предлагал сыну еще попутешествовать вдвоем, то получил от сына отлуп:

– Wherever and whatever it is, we can’t be chasing after the same woman. You’re married for God’s sake, and to my mom, no less. Haha!

Какая же это любовь без ревности! Ревность как культ вагины, как озаглавил свое скандальное эссе автор? Его персонаж, однако, более осторожен в дефинициях, избегает физиологии и вослед Прусту полагает, что мы оказываем честь женщине, которую ревнуем.

А ревнует ли Смолянка к нашим женам? По крайней мере к одной из них? Одна из них, скажем, слегка подревновывает мужа к Смоляночке: «А как же твое однолюбие?» – «Одно другому не мешает», отвечает персонаж, не решаясь сказать, что однолюбие не есть знак вечности, и тогда человек свободен если не для новой любви, поистратив весь свой любовный потенциал и пыл, то для влюбленности. Разницу между любовью и влюбленностью я где-то уже обещал не объяснять, а паче теперь: замнем для ясности.

Господи, как многое не пригождается и остается невостребованным за пределами моей полувымышленной прозы. Помехой в данном случае моя Смоляночка, которая отвлекает сюжет на себя уже не как на персонажку, а скорее соавтора, хотя у меня уже есть соавтор – мой альтер эго, для себя и для него я и пишу свою прозу, а теперь выходит и для нее? Какого я читателя в ней приобрел! А она во мне?

И как нашёл я друга в поколеньи,
Читателя найду в потомстве я.

Почему только я один обращаю внимание на то, что даже друг не был читателем Боратынского? А жена? А тут друг и читатель! Беречь как зеницу ока.

Как я отвлекаю ее на себя и тихой сапой проникаю в нее – врываюсь в ее сны, стихи, сказы и нарушая ее integrity (целокупие?), а по-теперешнему singularity – дефиниция современного д-ра Франкенштейна-Олтмана созданному им монстру ИИ. Хотя в моей Смоляночке ничего монструозного – кроме того, которое она сама подозревает в себе (см. ее собственную художку). Так что еще мне от нее нужно, что я приплетаю в наши отношения воображаемый секс? См. «Иисусов грех» – один из лучших рассказов лучшего советского прозаика.

Не говоря о возрасте:

– Посмотри на себя в зеркало, – сказал мой приятель, когда я приударил за его великовозрастной дочкой.

Короче, у нас со Смолянкой по нулям – взятки гладки с обоих. Не слишком ли, однако, много – два соавтора даже для такого полисемичного, парадоксального, контрадиктного, антиномичного и многоликого автора, как мы с моим альтер эго?

Мы с ним или каждый сам по себе?

Какое имеет отношение к смоляночке моя страсть испытывать судьбу, идя на все риски не из героизма – какой из меня герой! – а по легкомыслию и любопытству, странно даже, что жив до сих пор, а за меня погибает другой человек – см. мой доку-рассказ «Убийство мертвеца»?

Или история с цветком – нет, не с аленьким из анекдота – а с реальным, знакомым и любимым с детства, но имя я начисто забыл, а оказалась космея, она же космос, а мы его звали искусственные ноготки, так похоже. Какое ей дело до этой мелочовки?

Либо вот я не слышу своих шагов. Так неслышно ходят покойники и призраки. Я и есть покойник-призрак. И весь этот раздвоенный поток сознания вызван с того света с помощью психоанализа.

Какое дело моей Смоляночке до моих игр со смертью!

А мои сны, в которых она тоже иногда присутствует, но другие сны, без нее, а я, уже давно не отличаю сон от яви – во сне бодрствуя, а реал воспринимаю, как сновидение. И всю свою прожитую и доживаемую жизнь – как сон, не будучи сновидцем. Жизнь моя? иль ты приснилась мне? – это не Есенин написал, а я. Кто из нас – автор или персонаж? Автору в помощь д-р Зигги с его фундаментальным «Толкованием сновидений», а что делать его персонажу, разве что сослаться на Великого Барда, который остроумно изрек, хоть и самоочевидно, что в наших снах мы не властны.

Вот мне снится мой нелегально привезенный из Квебека и нелегально ввезенный в наш кооперативный дом, где четвероногие под страхом выселения запрещены, кот Бонжур, с которым мы говорим и вспоминаем других наших котов Чарли и князя Мышкина, непротивленца и безумца, а когда доходит до привезенного из России Вилли, Бонжур говорит, что не знает его, потому что не застал, разминулись во времени – и сам исчезает. Заставляю себя проснуться и повсюду ищу кота-собеседника, но Бонжур навсегда исчез и больше мне не снится. А если моя Смоляночка, в отличие от меня, собачница, предпочитает Толстого Достоевскому и кофе чаю? Какое ей дело до моих котов, когда не помнит даже собственных снов: стих бессмертный пишу во сне а к утру забываю. Вместо сочувствия поэтке, я попрекаю ее беспамятством и ставлю в пример Грибоедова и Менделеева: одному приснилось «Горе от ума», а другому «Периодическая таблица».

Не то чтобы охлаждение, скорее остранение. Не путать с отстранением, которого не может у нас с ней быть по определению, коли мы не соприкасались. Некая пауза, интермеццо, интерлюдия, в которой моей смоляночки нет?

А что если она мне приснилась, а не на самом деле, и теперь отсутствует в моем бодрствовании?

Или отсутствие есть присутствие?

Вот она исчезает из Сети, я не вижу ее постов с такими милыми стихами и рассказиками, даже под моими публикациями на фейсбуке нет больше ни ее лайков, а то и лавов, а когда и умненьких тонких комментов.

Куда они делись?

Куда она делась?

И спросить не у кого – у нас нет в этом подлунном мире ни одного общего знакомого.

Я скучаю, тоскую, волнуюсь, схожу с ума: где моя Смоляночка?

И тогда узнаю о ее внезапной кончине, чувствуя свою вину перед ней.

Это я виноват в ее смерти.

Мне снится ее панихида, и я выступаю с прощальным словом, но не слышу своего голоса, и никто его не слышит – в похоронном зале ни одного человека.

Снится!

Мне приснилась ее смерть, а не на самом деле!

Здесь уж точно позарез психоаналитик, чтобы разобраться в этом моем ночном кошмаре.

А я – автор и персонаж в одном лице – включаю свой телефон и вижу новенький стиш моей Смоляночки.

С коим и поздравляю ее, себя, читателей.

Хэппи-энд!