Александр МЕЛАМЕД | И бронза заговорила…

Часть третья. См. часть 1, и часть 2

Я, считай, полвека второй жизнью живу. Памятником. А умерла давно – 110 лет назад, 8 июля 1916 года. Мне было 74 года. К тому времени меня уже больше двадцати лет подбирала на улицах полиция. Служивые не охали, не корили, не приводили в чувство. А чего стараться-то, если я никакая. От меня таким перегаром несло, что полицейские носы задерживали дыхание на всём пути к психиатрической клинике Фридрихсберг в Бармбеке. Это деревушка такая на окраине Гамбурга. Ну а где ещё заведению такого рода находиться?! Тамошним-то эскулапам я тоже известна была. Под локотки – да прямо с порога – волокли в каморку к знакомым товаркам. «С возвращением в родной порт!» – привычно галдели они, хлопая меня по щекам. – «Теперь-то надолго?»

От таких слов я, извиняюсь за грубость, просто трезвела: «Да черта вам лысого! На побывку я». Ну а если честно, я никогда не знала, насколько я тут в этот раз застряну. И вообще – что лучше: психушка или улица. Через день-два я приходила в чувство и становилась самой собой. Весёлой, улыбчивой и скучающей по работе. Потому с удовольствием отправлялась на кухню.

Я была в психушке настоящей ненормальной – одной из немногих, кто охотно брался за работу. Ну как, какая на кухне работа? Не половником же вертеть в кастрюле. Кто ж такое доверит? «Вот тебе табурет и два корыта, – говорит главная повариха, фрау Эльза. – В мешках картошка и морковь. Ну а дальше – сама знаешь». Ну да, дело-то привычное. Я всё перебираю, чищу. То ещё занятие. Овощи-то из подвала – а там-то мокрым мокро – почитай, половина гнилья. Так что приходится и ножом поработать. А фрау Эльза мне кофейку нацеживает да щерится: «Ладно у тебя получается. В награду барский напиток получай. Только, подруга, уж извини, кофе-то сегодня безалкогольный!» Ну вместе и погогочем, и кофейком побалуемся.

Спиртное – оно-то, между нами, получше. Хорошо забирает. К нему я давно прикипела. Без него мне бы давно каюк пришёл. На памятнике про мой диагноз – «опьянение» и «слабоумие» – понятно, ни полслова. Там другие слова. На немецком, но ооооочень непростом. На нижненемецком, платтдойч. Его только гамбуржцы понимают: Dien Leben wer suur as de Zitroonen, sall sick dat Errinnern an di lohnen? Dien Schiksol wiest op all de Lüüd, for de dat Glück het gor keen Tiet (Твоя жизнь была кислой, как лимоны. Пусть память о тебе вознаградит тебя. Твоя судьба – указ всем людям о том, что для счастья никогда не остаётся времени).

Зато, как уверены горожане и приезжие, счастье я приношу ну всем без исключения. Довольно коснуться моего указательного пальца, который, сами видите, до блеска отполирован. И дивиться тут нечему. Даже не скажу, сколько людей прикасались к нему. Тысячи, не вру. Ведь как в Гамбурге говорят: «Стоит пожать руку “Лимонной Генриетте”, жди удачи. Той самой удачи, которой она при жизни была лишена». Ну да, прозвище моё такое – Zitronenjette, «Лимонная Генриетта».

Надо пояснить, с чего оно вдруг такое. Родилась я как Henriette Johanne Marie Müller. А если всмотреться в Zitronenjette, тут вся моя сущность: род занятий и кончик от первого имени. Могло бы быть по-другому, от второго: Zitronenanne. Что там читать, выговаривать такое – язык сломаешь. Ну а что касаемо фамилии, то меня, продавщицу лимонов, а заодно пьянчужку, как вы догадываетесь, никто сроду не называл фрау Мюллер. Ни ростом, ни рылом, ни умом – не тянула на фрау.

У меня вообще всё через одно место. Известность – не при жизни, а после смерти. И памятником-то стала не вдруг. Вначале-то, до бронзы, была, сами догадываетесь, жива-живехонька. Порой даже в церковь Святого Михаила ходила. Ну да, в ту самую, рядом с которой я, извините за выражение, обронзованная, уже ровно полвека стою. Вот ведь судьба! Меня называют гамбургским уникумом, а визитной карточкой города – Михеля. Так по-свойски у нас церковь Святого Михаила называют. Меня-то ещё разглядеть надо, а башню-то Михеля разглядеть можно за милю от гамбургского берега, к которому держат путь корабли.

Про те проказы, которые матросы в моём присутствии вытворяют, я потом скажу. Но – простите, что повторяю – и они почти поголовно уверены: прикоснулся к Zitronenjette – жди удачи. Вот рыбаков я понимаю. На что можно полагаться, коли по волнам болтаешься месяцами? На удачу. Море испытывает – и как?! Но и мне испытаний в жизни хватило. Выпало их столько, что экипажам всех кораблей в гамбургском порту не снилось. За что, думаю, Господь карал меня?! А, может, вовсе не карал – брал на слабо?!

За ответом приходила к Михелю. Не часто: на трезвую голову, конечно. Пастору исповедовалась. Грешна по пьяному делу, говорю ему однажды, но никак от этой страсти не избавлюсь. Он мне: «Тебе возрождаться надо». – «Как это?» А он на потолок храма показывает. Гляди, говорит, дважды храм сгорал дотла: однажды от удара молнии, в другой раз – от такого пожара, что колокольня рухнула. И всякий раз люди его вновь в небо поднимали. Выстоял. Ещё краше стал. Ну вот, говорит, и ты так можешь. Я его слова наизусть запомнила: «Именно способность храма возрождаться после пожаров сделала его одним из символов Гамбурга. И ты способна». – «Как?» – спрашиваю. – «Построй, говорит, своего Михеля в сердце».

Стройка эта, скажу по совести, шла с перебоями. Мне кажется, и до сих пор, уже в бронзе, строю. Один экскурсовод, который показывал меня туристам, лихо закрутил: наша Лимонщица рядом с Михелем – как родственники, оба живут со своей собственной историей, и каждая драматическая и удивительно стойкая. Ну что тут добавить?.. Простите, тут дедушка в инвалидной коляске подкатил, внук его поднимает до уровня моей левой руки. Ну что, седина, потрогал мой указательный? Что ты бормочешь? Что я – святая? Дуралей! Грешница я, каких поискать! Палец мой сверкающий – он не про святость вовсе, а про молву, которая меня городской иконой сделала.

Ох, люди!.. Им только волю дай – начнут теребить всё, что видят. Носы животных на фонтанах. Ноги и оружие рыцарей. Головку свинки на глиняных фигурках. Счастье у немцев часто связано с двумя цветами: с зелёным цветом клевера и розовым цветом «счастливой свинки». Какая разница, что потирать – главное, делать это. Розового цвета на мне нет, а вот позеленевшей бронзы – хоть отбавляй.

Такие вот временем и руками отполированные до блеска места – подсказки детям и внукам, где именно удачу искать. И ищут её все подряд: богатые и бедные, умные и дураки, совестливые и воры.

Ну а в нашем портовом городе в этом деле первые… ну да, вы догадались… моряки, конечно. У всех на уме одно. Как я уже сказала – удача на волнах. Прибыл целехонек – считай, повезло, а коли повезло – сходу в кабак. Отмечать, что и на этот раз счастливо отделался. Всё бы хорошо, да скоро-то снова – под парус. Выходит, разом два повода отметить. Вот в такие отмечаловки вписалась и я. Не одна – при корзине с лимонами: мне ж их сбагрить надо, денежку заработать.

Я сразу всё подмечала. У пьянства, по секрету скажу, свои ступени. Вот сидит один у стойки – диагноз Er hat einen sitzen – «он под хмельком». Значит, принял на грудь первую стопку спиртного. Вон троица за столом в позиции Voll wie‘n Seemann – «пьян как матрос». А ту компанию у окна, которая стоит, обнявшись за плечи и раскачивается, можно назвать Hackevoll – «предельно пьян».

Я туда-сюда. Куда с порога грести? Конечно, не к тому, кто под хмельком. А к тем, кому уж совсем всё равно, чем закусывать – нарезались-то уже до чертиков. Вот закупятся они у меня – а, бывало, что целую корзину разом – нальют мне, и затянем мы разом вместе старую морскую песню What Shall We Do with the Drunken Sailor. Она хоть на чужом языке, но и в Гамбурге – своя в доску, словно из ирландской родины не отплывала.

Много раз в детстве своём я слышала пословицу Glück und Glas, wie leicht bricht das («Счастье и стекло разбиваются легко»). Да как-то не вдавалась в смысл. А вот стала бронзовой – всё встало на место. На севере Германии особый взгляд на удачу: здешний-то народ не представляет счастье как чудо. Оно другое. Удачная находка для бедного парнишки. Попутный ветер для моряка. Неожиданное везение в любви. Или способность от Ганса-счастливчика из сказки братьев Гримм – уметь радоваться даже после вереницы потерь.

Поэтому и памятники вроде моего – они ж редкостные. Таким памятникам не поклоняются. У таких памятников вспоминают о человеческой стойкости, силе шутки, способности смеяться над собственными неудачами.

О чём это я? Ну да… Трещу, а о себе ни полслова. А как меня-то нарекли, знаете? Hamburger Original. Между нами, родилась я далеко от Гамбурга. Это гамбуржцы в свои меня записали. Выходило так, что я им почти всем или через одного – ну вроде соседка аж с писка младенческого. По городу бродили одноклассники, которые на контрольных мне списывать давали. Враки! Из Дессау я, 1841 года рождения. Точная дата – 18 июля.

Тогда ещё никто не знал, что из меня городская достопримечательность выйдет. Если вдуматься – та ещё достопримечательность?! Совершенно заурядная персона, каких полно вокруг. Девочка, незаконно рождённая бедной женщиной, – обычное дело. Отец мой, говорят, сходу смылся, едва узнал, что Леопольдина – это мама моя – беременна. В таких случаях мужики вообще умеют красиво и навсегда исчезать. Так что росла я без него. В Гамбурге. Это тебе не Дессау – город большой, портовый, шумный, сырой. Повсюду пахнет порченой рыбой, мокрыми канатами из конопли и чужими странами.

Ну и надеждами, куда без них-то?! В Гамбурге каждый второй пришелец надеялся разбогатеть, а каждый первый – просто выжить. Моя мама как раз из первых. Здесь и вышла замуж. Появились дети, семья, суета. А я… Я всегда была немного сбоку. Не такая – это слабо сказано. Росточком не вышла. Страшненькая. В учёбе не шибко сообразительная. Теперь бы, наверное, доктора умными словами всё объяснили. А люд объяснял по-свойски: «дурочка», «карлица», «чудная». Сами подумайте, как к такой можно серьёзно относиться?! Доросла всего-то до метра тридцати. Голова круглая, нос картошкой, руки короткие. Детвора глазела, будто я из цирковой труппы. А дети – это народ жестокий: если взрослые смеются – то и им дозволено. Да не смеются – заливаются.

Да я привыкла уже. Человек ко всему привыкает. Даже к насмешкам. Самое страшное – не когда над тобой смеются. Самое страшное – когда замечать перестают. А вот чем Бог не обидел – меня замечали всегда. После смерти мамы и отчима я жила у сестры Анны. Хорошая была сестра. Руки вечно алые – от воды и щёлока. Прачка. Такие женщины неразговорчивы – некогда. Они стирают чужие рубашки, чтобы было на что хлеб купить.

Жили в тесноте. В квартале, где окна напротив друг на друга смотрят, чуть не целуются. А из окон… Запахи – у-у-у… Анна сказала как-то: «Хоть суп вари из воздуха». Мы чуть не упали от смеха. Суп! А в воздухе чего только ни намешано: помои, пиво, лошадиный навоз, дешёвый табак. Надышавшись, встал утром живой – уже счастье. Работу найти мне было нелегко. Кто возьмёт нескладную пигалицу в работницы? Тогда ведь не было, как сегодня, споров про «равные возможности». Разговор короткий: можешь таскать – таскай, не можешь – проваливай.

Вот так я и пришла к лимонам. Или, не исключено, они ко мне. Лимон. Ерунда вроде. Лежит себе смирно на прилавке. А ведь на деле – роскошь. Заморский товар! Жёлтый, яркий, пахнет солнцем. Любому в нашем северном сыром городе охота получить кусочек далёкого юга.

Эти жёлтые солнышки причаливали вместе с матросами только после того, как выгружали основной груз. Портился он в сыром Гамбурге быстро. Так что не внакладе были и матросы, и я. Корзину набрала – и вперёд, продавать. Днём по улицам, вечером по кабакам. «Zitroon! Zitroon!» Ох, как же этот мой крик въелся в шум города. Статью не вышла, так хоть голосом меня Всевышний не обидел. «Zitroon! Zitroon!» пробивался сквозь туман у порта и звенел, когда я покидала его.

Да я и сама была похожа на лимон. Снаружи крепкая, а внутри ещё держится сок. Работёнка тяжёлая. Вы думаете, уличный торговец – это так просто? Ха! Это, во-первых, помнить, какие улицы ты уже обошёл. Таскать корзину в любую погоду. Считать каждую монету. Терпеть, когда тебе суют фальшивый пфенниг. Или вообще убегают, не заплатив. А как догонять воришку с корзиной-то? То-то!

А ещё торговцу надо уметь слушать. Люди очень любят поучать. Особенно тех, кто не может ответить. Кто беднее, слабее, смешнее. А я такой и была. Если не поучали, то просто обходились двумя-тремя словами. Когда ласковыми, когда гадкими. Но я научилась отвечать шуткой. Потому что если не смеяться – впору плакать. А нельзя: слёзы торговле помеха.

Однажды какой-то шкипер – в кабаке дело было – спросил: «Jette, отчего у тебя лицо такое кислое?» Я ему: «Да есть от чего. Имя-то у меня просторное, как паруса на фок-мачте – Henriette Johanne Marie Müller. А кличут-то не по документу – по корзине с лимонами. Zitronenjette. Ну да, я привыкла. Согласно товару, милый. Ты бы целый день лимоны нюхал – тоже бы закис. Целиком. Вместе со своими причиндалами. Кабак захохотал. Хозяин расщедрился – бесплатно кружку пива нацедил. Народ окружил: – Ну-ка, скажи ещё что-нибудь такое… А мы весь твой товар раскупим. Ну, сказанула, как просили. Бывалые моряки таких слов вообще не знали. Разом продала полкорзины.

Про личную жизнь спрашиваете? Ох, люди… Вам всегда интересно, кто с кем спал и кто кого любил. Да не сложилось у меня ничего. Какие кавалеры? Мужчины любили со мной выпить и посмеяться. Но жениться на Zitronenjette? Нет уж, увольте. В те времена таких не любили – таких терпели. Бедная, крошечная, с улицы. Нет, я не обижалась. Не та я была женщина, о которой мечтают, которой цветы подносят. Мне казалось: такова моя доля на веки вечные. Да ошиблась я. Женщину во мне признали в мой бронзовый век. Правда, почему‑то решили особо одаривать меня в женский день. А когда‑то и я бы не поверила, что меня можно заваливать букетами цветов.

Так что сейчас-то я просто цветущая женщина. То ли дело прежде… Иногда мне казалось, что я для людей – как уличный фонарь. Пока светит – полезен. Но никто же фонарь не обнимает. Разве что после приёма на грудь сорокаградусного фруктового шнапса Obstbrand. Нет, бывали, конечно, минуты. Кто руку задержит дольше обычного. Кто яблоко подарит. Кто проводит до дома. Но все надежды мои растворялись в тумане, как корабельные гудки.

Ну и приходил на помощь он – херр Алкоголь. Сначала это было «для согреться». Потом – «за компанию». Следом матросы начали устраивать представление: – Эй, Jette, накатим?! Видать, весело картина смотрелась: маленькая торговка, девчонка с виду, опрокидывает Schnapsgläser, придерживая стаканчик зубами – ничуть не хуже фокусника.

Люди вообще любят превращать чужую беду в аттракцион. Ну я и подыгрывала. Пила. Иногда – потому что холодно. Иногда – потому что одиноко. Иногда – потому что после третьей рюмки подначки звучали уже не так обидно. Кюммель, шнапс, дешёвая дрянь – всё шло в дело. И жизнь становилась кислее и кислее, как мои лимоны. Знаете, что страшнее бедности? Когда в человеке перестают видеть человека. Вот ковыляет по улице пьяная маленькая женщина. Дети бегут следом, взрослые ухмыляются, полицейские хватают под руки. Всем работа находится. Никто не спрашивает, как она до этого дошла. И так видно.

Приходила к пастору Михеля. Ладони не сразу складывались, как положено в таком месте – заняты были: корзина с лимонами в одной руке, в другой – лимон на ладони. Обычная моя поза. Рот, правда, на замке. Пастору, видно, казалось, что я свою песню затяну, чтоб все в храме слышали: – Zitroon! Zitroon! Я его успокою, корзину в уголок затолкаю – и молюсь.

Ну и в бронзовом одеянии не скучно. Я-то, как положено памятнику, молчу. Так о чём это я? Ну да, о пасторе. Будучи живой, не завидовала я ему: вот уж кто наслушался печальных историй! Ну а я-то – не меньше. Столько исповедей в мои бронзовые уши влетело – нашему духовнику на две жизни вперёд. Насмешек тоже хватало. Люди разные. Но больше всё же – добрых речей. Живую меня в Гамбурге жалели редко, а бронзовую – смотри-ка, как залюбили! Удивительно жизнь устроена. Пока человек дышит и кричит «Zitroon! Zitroon!», он – помеха, шум, неудобство. А стоит превратиться в памятник – и сразу восторги: – Городская легенда!

Звучит-то прилично. А если мозгами пораскинуть – с какого боку я легенда? Вполне себе нормальная женщина. Особенно если учесть, что у этой «легенды» в кармане сквозняки гуляли, а на ботинки уходило чуть не половина дохода – разъезжались от вечной ходьбы. Да и матросы скучать не давали. Наберутся шнапса – и соревнования придумывают. Самое ходовое: кто с разбега подпрыгнет так, чтобы занюхать спиртное лимоном на моей бронзовой ладони. Озорники! Ну неймётся им после месячного плавания – пусть скачут козлами, не убудет от меня.

Мне в бронзе-то поспокойнее. Всё лучше, чем в психушке, куда свозили всяких необычных людей. Больных, странных, сломанных. Общество любит порядок. Если человек не вписывается в городскую картинку – убирают его с глаз долой. Хотя и в психушке не так уж худо. Была еда, была кровать. Никто не заставлял бегать под дождём. Никто не орал вслед «эй, коротышка». Никто не спаивал ради забавы. Я прожила в психушке… сейчас сосчитаю… с перерывами больше двадцати лет. Почти целую жизнь внутри другой жизни.

А потом началось самое странное. Я ещё жива была, а про меня стали ставить пьесы. Представляете? Ходит по улицам бедная торговка лимонами, а люди, на неё особого внимания не обращая, покупают билеты – смотреть на неё в Эрнст-Друккер-театре. Причём – это особенно весело – меня играли мужчины. Выходит на сцену здоровенный мужик, надевает юбку, горбится, чтобы казаться ниже ростом, и басом кричит: – Zitroon! Публика вопит от восторга, хохочет, аплодирует.

Сама я этот балаган не видела. Мне лечащий врач из психушки, он же профессор университета, рассказывал. Честно сказать, не поверила. Думала – заливает. Потом от других ту же историю слышала. Вот дела! В театре на мне деньги гребут, а настоящая Jette в это время картошку в психушке чистит. Почему так? Да потому, что люди любили не меня, а историю про меня. Им я нравилась как городская чудачка. Настоящую боль замечать не хотелось. Иногда билетов не хватало – в городе хватало обделённых судьбой. И зритель себя утешал: кому‑то хуже, чем мне.

Но я не обижаюсь. Честно. Потому что человек вообще редко видит другого целиком. Мы все друг другу достаёмся только кусочками – как лимонные дольки.

Когда бы мне сказали, что город хочет поставить мне памятник, я бы умерла со смеху. Представьте: при жизни меня гоняли по улицам, а после смерти – в бронзу нарядили. Это как вообще? Но вот – стою. Наверное, неплохо, что меня помнят. Хуже было бы наоборот. А в бронзе – так вроде и не исчезла совсем.

Чем-то я, наверное, городу угодила. Напоминала ему, что не все рождаются красивыми, богатыми, удачливыми. Иногда ко мне подходят женщины. Не туристки – свои, местные. Постоят молча, посмотрят. Сразу узнаю эти глаза – взгляд тех, кто всю жизнь старался быть удобным для города. Терпел. Работал. Тянул семью. Молчал, когда больно. У таких женщин внутри целая корзина непечатных слов. Только им, наверное, понятна моя история. Потому что «Hamburger Original» – это не про весёлую маску. Это про человека, которого город сначала перемолол, а потом сделал легендой и гордостью своей истории.

О, Гамбург мастак в этом вопросе! Город красивый, но жёсткий. Почему? Море рядом. А оно никого особо не жалует. Слабым в море не место. Ну и – заодно – на берегу.

Вы, наверное, думаете: жалею ли я о своей жизни? Нет. Тяжёлая была – да. Несправедливая – временами. Одинокая – очень. Но она была моей. Я видела порт в тумане. Слышала корабельные гудки и даже запомнила – какой и с какого судна. Знала сотни лиц. Умела различать по шагам, кто идёт: матрос, прачка, вор, полицейский. Я продавала людям кислые лимоны и вызывала смех. Не самый плохой след на земле.

Иногда самые улыбчивые люди нутром годами плачут. А иногда человек с лицом, про которое говорят «кислое», просто устал тащить его на себе всю жизнь напролёт.

Видите, как дело обернуться может? Вчера вы потешались, глядя сверху вниз на лилипутку с лимонами, а завтра – оп‑п‑п! – она стоит в бронзе, и весь город да приезжий люд смотрят на неё снизу вверх. А она улыбается. И всё так же держит в руке лимон, будто говорит: – Эй, мил‑человек… жизнь, конечно, кислая штука. Но и к ней, даже такой непростой, можно привыкнуть. Попробуй.

Использованы скриншоты из социальных сетей

ОТ АВТОРА

Памятник у Михеля – не единственный знак благодарной памяти города. В 2001 году в мемориальной зоне Garten der Frauen (Сад женщин) на кладбище Ohlsdorfer Friedhof, где похоронена Лимонщица, появился мемориальный камень. Он двойного назначения: посвящён и ей – об этом говорит лимон, – и другой гамбуржской простолюдинке, Лидии Хеленбрехт, о которой напоминает изображённая мёртвая птичка.

Лидию прозвали Vogeljette – «Птичья Йетте». Она прославилась тем, что кормила птиц и, заметьте, именно поэтому считалась городской сумасшедшей. Сегодня её бы избрали лидером партии зелёных.

Есть и ещё один важный момент. В 2007 году решением городской комиссии по наименованиям в Гамбурге появилась улица Jette‑Müller‑Weg. Так что увековечены и прозвище, и фамилия героини этого текста.