Александр МЕЛАМЕД | И бронза заговорила… Часть первая

В немецком городском пространстве существует особый, на первый взгляд скромный, но на деле чрезвычайно выразительный пласт монументального искусства – памятники «маленькому человеку». Это не генералы, не государственные деятели, не поэты канона и не архитекторы эпох. Это торговки, фонарщики, уличные персонажи, ремесленники. Словом, разные фигуры повседневности – с реальными именами и биографиями, а то и вовсе безымянные. А что бы они могли рассказать, если бы вдруг заговорили?

Меня целуют чаще, чем кинозвёзд, оперных див и победительниц конкурсов красоты. Я не даю интервью, не знаю соцсетей, никогда не отвечаю взаимностью и уже больше ста двадцати лет стою на одном и том же месте.

На Рыночной площади Гёттингена. Перед старой ратушей. Среди шума туристов, велосипедных звонков, студенческого смеха и неизбежных букетов цветов, которые время от времени оказываются у меня в руках и даже над моей головой.

Меня зовут Гусятница Лиза. По‑немецки – Gänseliesel. А если совсем по‑домашнему – Лизхен. Некоторые, а именно выходцы из стран Восточной Европы, зовут меня Лизоня. Обязательно прибавляя – «при гусях».

Если, глядя на меня, вам вдруг вспоминается детская песенка про двух весёлых гусей – серого и белого, – то вы не ошиблись настроением. Только при мне гусей не два, а три. И сама я, как видите, не бабуся, хотя по возрасту давно могла бы стать не только ею, но и прабабушкой.

А я, хоть и бронзовая, – самая зацелованная девушка мира. И поверьте, это звание мне досталось вовсе не по моей воле. Хотя, если честно, в начале моей истории никто не ожидал, что всё сложится именно так.

В конце XIX века жители Гёттингена решили обновить старый городской фонтан. В 1898 году объявили конкурс. Сорок шесть проектов! Солидных, серьёзных, достойных университетского города. Там были, как указывают историки, львы, гербы, аллегории мудрости, фигуры в неоготическом стиле – словом, всё, что полагается важному немецкому месту, где люди веками размышляют о смысле бытия и пишут такие умные книги, которые потом никто не может дочитать до конца.

И вдруг появилась я.

По всем правилам я вообще не должна была победить. И в самом деле – не победила. Проект моих создателей – архитектора Генриха Штекхардта и скульптора Пауля Ниссе – занял только второе место. Первое досталось гораздо более «правильному» фонтану под названием Im Geist der Alten – «В духе старины». Там всё было как положено: геральдика, декоративность, серьёзность.

Но жители города запротестовали. Они оспорили мнение высокого жюри, а ведь это были знатоки искусств со всей Германии. И неожиданно выбрали меня. Простую гусятницу. В простом платье. С простыми корзинами, из которых неслось простое гоготание таких же простых гусей.

Отчего выбор остановили на мне? Я вот что об этом думаю. Окиньте взглядом город. Видите: вокруг и без того хватает бронзовых мужчин с высокими лбами. В Гёттингене памятников учёным наставлено было столько, что ещё один профессор смотрелся бы как… очередной профессор. Не больше.

А я была живой. Понятной. Своей. Университет был мне заказан. Хотя иногда я себя чувствовала профессором. Только моя аудитория – окрестные лужайки, да и шаловливых подопечных мне хватало. Их я выпасала, приносила на рынок и продавала, чтобы семья могла свести концы с концами.

Он был тут же, на площади перед ратушей. Мои горластые питомцы были не хуже и не лучше остальных. Так что я ничем не выделялась. Занятие привычное для моих ровесниц. Пасли обычно под старинную народную песенку Treibt die Gänse raus, in den Teich hinaus («Гоните гусей наружу, к пруду»), которую я тоже напевала. И многих таких певуний, как и меня, звали Элизабет. Хотя домашние и подружки окликали несколько иначе: Лизель, Лизхен. Так теплее, уютнее, не правда ли?

Так я и получила своё имя – Gänseliesel. 8 июня 1901 года моё бронзовое изваяние установили на площади. Без помпы. Без фанфар. Без торжественных речей. Никто тогда не подозревал, что однажды именно я стану главным символом города, который до моего появления знаменит был вовсе не мной с гусями, а университетом.

И думать не думала о славе. Я, прежде собиравшая гусей в стаю, начала собирать поцелуи. Напоминаю: дело происходило в Германии, где многие великие традиции начинаются либо случайно, либо после пива. Гёттингенский обычай соединил обе категории.

Но сначала ко мне забирались вполне себе трезвые – у которых денег на пиво не хватало. Студенты. Зачем? Как они говорили, «на удачу». Будто бы поцелуй в мою щёчку сулил им стопроцентную сдачу любого экзамена. И, как это случается в Германии, традицию подстегнуло популярное местное пиво Ainpöckisch Bier.

Очень скоро студенческая жизнь без меня и без пива была уже просто немыслима. Особенно бурно всё пошло после Первой мировой войны. Студентов стало больше. Веселья – тоже. Представьте: ночь, Рыночная площадь, песни, смех, бочка пива… и я, ничего не подозревающая бронзовая девушка, к которой карабкается очередной счастливец, только что защитивший диссертацию…

Хотя, простите, я слукавила. Да всё я подозревала! Как и любая девушка, которая за версту чувствует, что её хотят поцеловать. Особенно после того, как уже опорожнили кружечку.

Городские власти глянули на это и решили: наука зашла слишком далеко. В смысле – слишком высоко. 31 марта 1926 года появился официальный запрет: на фонтан не залезать, Gänseliesel не целовать. Нарушителей штрафовали. Про моих гусей, кстати, ничего не сказали. А они, похоже, заволновались. Привыкли-то в лучшем случае к поглаживанию…

И тут случилось ну совершенно гёттингенское событие. Ни в одном другом городе такого бы произойти не могло. Один студент‑юрист – Георг граф Хенкель фон Доннерсмарк – на поцелуе, говоря языком криминала, «спалился» и решил… судиться с городом. Подумайте: человек получил штраф за поцелуй гусятницы и решил ответить. Да чем?! Полноценным судебным процессом.

Правда, суд проиграл. Запрет остался. Но знаете, что проиграло по‑настоящему? Сам запрет. Потому что невозможно остановить ритуал, если люди поверили в него. Да так убедительно, что мне самой показалось: бронзовые щёчки стали розоветь от чмоков.

Иногда я думаю: может, я просто наивная девчонка, что так верю в искренность поцелуев. Ну, по пословице Dumme Gänse glauben alles («Глупые гусыни всему верят»). Если так, то те, кто ко мне с цветами ломится, действуют по другой пословице – Mit den Gänsen gehen («Идти вместе с гусями»). То есть – бездумно следовать за толпой. В моём случае – за толпой зрителей, с удовольствием наблюдающих, как меня заваливают букетами. А это, между прочим, поднимает мне настроение, хотя я стараюсь этого не показывать. Пусть учёного люда больше будет. Так я себе думаю.

В принципе, целовать не обязательно, если это девушка. Что нам, дамам, лобызаться? Вот отважная выпускница и стремится вознести свой букет повыше (коллеги-то уже все мои руки позанимали). Это уже другое поверие: чем выше взобрался, тем внушительнее будут твои научные успехи в будущем.

Появился новый порядок. Теперь ко мне приходили не только первокурсники, а новоиспечённые доктора наук. То есть целовали, считай, по второму кругу. После защиты друзья усаживали счастливца в украшенную тележку или вагонетку и везли через весь город ко мне. Всё как всегда: доктор привозит букет. Поднимается наверх. Главное – не упасть в воду.

Считается, что только с нанесением поцелуя человек окончательно становится учёным. Во как!

Официально поцелуи – под запретом. Неофициально – открытки с целовальщиками. Университет использовал эти фотографии в рекламе. Туристы первым делом вели иностранцев ко мне. Вот тогда и пристало ко мне: смотрите, самая зацелованная девушка мира.

И продолжают называть. Даже после того, как в Вероне появилась знаменитая бронзовая Джульетта, к которой туристы тоже выстраиваются в очередь. Только её трогают за грудь, желая себе такой же любви (ну то есть до гроба), а меня целуют в щёку. Согласитесь, это романтичнее и приличнее, что ли.

Сколько великих людей подарили мне незабываемые поцелуи? И не перечесть. Через Гёттингенский университет прошли десятки нобелевских лауреатов. Здесь учились, преподавали, спорили, влюблялись и страдали величайшие математики, физики, химики и философы Европы. Александр Пушкин когда‑то писал о Ленском – человеке «с душою прямо геттингенской». И это точное определение духа города: строгая наука плюс ощущение свободы и, временами, разнузданности, которая здешним людом обязательно приветствуется.

Кто целовал – узнать невозможно. Сами понимаете: никаких видеокамер и дронов. Но традиция настолько укоренилась, что я иногда даже представляю это. Молодой Макс Борн осторожно балансирует на бортике – он мокрый: напоминаю, что я в центре фонтанной композиции. Вернер Гейзенберг пытается не свалиться в воду уже будучи наверху… Кто‑нибудь из будущих нобелевских лауреатов волнуется вовсе не из‑за сложностей квантовой механики, а потому что друзья слишком сильно раскачивают тележку. А где‑то рядом, глядя на зрелище, ворчит, забыв о том, что тоже целовал меня, строгий профессор: «Вот поэтому немецкая наука и страдает».

Хотя, судя по результатам, наука совершенно не страдала. Один из наиболее продвинутых чмокавших однажды произнёс фразу. Хотя я не всё поняла, но запомнила: «В Германии Gänseliesel – почти архетип сельской простушки или трудолюбивой девушки». Но и у простушки случаются двойники. Как и всякая знаменитость, я обзавелась копиями. Между нами: настоящую старую статую давно убрали в городской музей – не из‑за поцелуев, а из‑за угрозы повреждений и вандализма. Вот она я – в оригинале.

На площади теперь стоит копия. Ну, я то есть.

Потом мои близнецы (чаще – вариации) появились и в других немецких городах – среди них Берлин, Ганновер, Монхайм-на-Рейне. Ходит легенда о моей дальней родственнице в Никарагуа. Так что если однажды где‑нибудь в Центральной Америке вы увидите девушку с гусями – не удивляйтесь. Академическая любовь распространяется порой странными путями. Но это всё – реплики, выражаясь современным языком.

Иногда меня охватывает волнение. Сами подумайте: одна гусятница – и целое созвездие бронзовых подруг, и огромное поголовье гусей, и целый фейерверк поцелуев в Германии и за её пределами. Однако первой и главной поцелуеполучательницей, как витиевато однажды назвал меня мэр города, всё равно остаюсь я.

Запрет в Гёттингене, между прочим, существовал десятилетиями. И десятилетиями же нарушался. Причём почти открыто. Доктора наук целовали меня при свидетелях, фотографах и иногда даже… выдохните… Нет, не угадали – не при жёнах. При представителях власти. Да, это всё та же непостижимая Германия…

Особенно красиво всё выглядит в дни массовых защит. Собираются выпускники, родственники, друзья, случайные прохожие. У каждого своя роль. Кто‑то уже держит шампанское. Кто‑то из бочонка в тележке разливает Ainpöckisch Bier. Кто‑то карабкается ко мне, несмотря на то что все мои руки и даже корзинки с гусями уже превратились в клумбы.

В 2001 году, когда мне исполнилось сто лет, власти неожиданно капитулировали. Запрет официально сняли… на целых сто минут! Для желающих поставили деревянную лестницу. Очередь выстроилась – словами не описать. Люди ждали возможности легально совершить то, что обычно запрещено. А в 2026 году, к моему 125‑летию, городской голова снова решил смягчить правила и официально разрешил поцелуи. Но… в определённые дни. Германия! Орднунг!

Иногда туристы спрашивают гида: «А можно ли вообще перестать целовать Лизу?» И каждый раз мне хочется разомкнуть бронзовые уста и ответить: запретить можно действие. Но невозможно запретить человеку чувствовать себя частичкой большой истории, связанной только со мной.

Ведь кто ко мне поднимается? Человек, который несколько лет недосыпал, переписывал диссертацию, сомневался в себе, спорил с научным руководителем, пил литры кофе, забывал про выходные – и однажды всё‑таки дошёл до цели. И вот он выходит на площадь. Вопят друзья, прохожие, гости города. А над ними – я. Девушка с гусями, которая ждёт его больше века. Ну как тут не поцеловать меня, такую терпеливую?! Наверное, в этом и заключается моя настоящая тайна. Я – не про гусей. И не про университет. Я про тот момент, когда уставший человек понимает: «Всё получилось».

Искусствоведы как говорят? «Никакой помпезности. Девушка в простом платье. Гуси под мышкой. Ни тебе аллегории прогресса, ни триумфа разума, ни имперского пафоса. Обычная деревенская девчонка». Стою я вся такая над площадью и принимаю очередной поцелуй с тем спокойствием, которое свойственно только бронзовым девушкам… и очень, очень старым и мудрым традициям, которые подхвачены современниками.

Использованы скриншоты из социальных сетей.