Есть у Фавора ещё одна особенность. Он многоязычен. И это не метафора. Здесь встречаются разные христианские традиции, разные церковные культуры и паломники, приехавшие из разных стран. В греческом православном монастыре главным литургическим языком является греческий. Но рядом с ним совершенно естественно звучит арабский: местная православная община исторически арабоязычна.
Особенно хорошо это было видно на празднике Преображения 2025 года. В ночь на праздник на Фаворе служил Иерусалимский патриархат; в богослужении участвовали священнослужители, говорившие на арабском, русском и румынском, а пение звучало по-гречески и по-арабски: греческую часть исполнял священнослужитель из митрополии Илии, арабскую – хор Акры.
На францисканской стороне картина ещё более интернациональная. Здесь живёт латинская традиция, но богослужения Святой земли естественным образом приспосабливаются к составу местной общины и паломников. Звучат арабский и другие современные языки; сохраняется и латинское литургическое наследие.
Поэтому неверно спрашивать: «А на каком языке служат на Фаворе?» Правильнее спросить: «А на скольких языках сегодня звучит Фавор?» И ответ получится символичным. По-гречески. По-арабски. По-русски. По-румынски. На языках международного паломничества. И, в латинской традиции, на языке древней Церкви – латыни.
В 2025 году это многоязычие было не отвлечённой идеей, а буквально слышалось во время праздника. Гора, на которой христиане вспоминают явление славы Христовой, одновременно стала местом встречи людей, которые говорят на разных языках. Наверное, трудно придумать более подходящий символ для Святой земли.
Но, пожалуй, самое удивительное произошло с Фавором после того, как он перестал быть только географической точкой. Гора вошла в искусство. И здесь она уже почти перестала быть горой. Она стала образом. Образом света. Преображения. Откровения.
Образом секунды, когда привычный мир вдруг приоткрывает человеку другую свою сторону.
Одним из величайших произведений на эту тему стало «Преображение» Рафаэля.
Рафаэль написал картину в последние годы жизни, и сегодня она воспринимается как своеобразный итог его художественного пути. В верхней части – Христос, сияющий между Моисеем и Илиёй. Внизу – бесноватый отрок и апостолы.
И это не просто два эпизода, помещённые на один холст. Это два мира. Наверху – свет. Внизу – человеческая боль. Наверху – откровение. Внизу – растерянность. Наверху – почти выносимая красота. Внизу – человек, который продолжает страдать.
Рафаэль как будто говорит: вот что такое Фавор. Это не место, где страдание исчезает. Это место, где человеку на мгновение показывают, ради чего существует свет. И самое важное – Христос не остаётся на вершине. После Преображения Он спускается вместе с учениками. Именно поэтому Фавор в христианском искусстве – не символ бегства от мира. Это короткое откровение, после которого человеку всё равно предстоит спуститься вниз.
К больным. К страдающим. К тем, кто ждёт помощи. К человеческой реальности. И вот тут в разговор о Фаворе входит поэт Степан Шевырёв. В 1829 году, в Риме, под впечатлением от Рафаэлевой картины, он написал стихотворение «Преображение». И здесь Фавор не просто угадывается – он назван прямо:
Звуком ангельского хора
Полны были небеса:
В светлой скинии Фавора
Совершались чудеса.
Это уже не описание картины. Это почти молитва. Фавор у Шевырёва – не каменная вершина и не точка на карте. Он превращается в «светлую скинию», пространство, где земное на мгновение соприкасается с небесным. А дальше поэт задаёт вопрос, который словно продолжает сияние рафаэлевского полотна:
Что земные краски тленья,
Солнца пышные лучи? –
Пред лучом Преображенья,
Как пред солнцем блеск свечи.
Вот здесь Фавор становится уже не географией, а образом света, превосходящего обычное человеческое зрение. И это приводит нас к совершенно другой поэтической традиции – к английскому языку и XX веку. Шотландский поэт Эдвин Мьюир в стихотворении The Transfiguration смотрит на Преображение не как на разовое чудо, а как на мгновение, когда человеку открывается настоящая природа мира:
Was it a vision?
Or did we see that day the unseeable
One glory of the everlasting world
Perpetually at work, though never seen
По смыслу:
Было ли это видение?
Или в тот день мы увидели незримое –
Единую славу вечного мира,
Вечно действующую, но невидимую.
И это уже очень современное понимание Фавора. Мьюир словно спрашивает: а вдруг преображён был не только Христос в глазах учеников? А вдруг на мгновение преобразился сам взгляд человека на мир? И тогда Фавор становится не просто местом, где произошло чудо. Он становится моментом, когда человек увидел то, что всегда было рядом, но чего прежде не замечал.
А если перенестись ещё дальше – в византийскую поэзию, – возникает Иоанн Мавропод, или Иоанн Евхаитский, XI век. У него тон совсем иной:
Tremble, spectator, at the vision won thee!
Stand afar off, look downward from the height,
Lest Christ too nearly seen should lighten on thee,
And from thy fleshly eyeballs strike the sight.
По смыслу:
Трепещи, созерцатель, перед явившимся тебе видением!
Стой поодаль, взирай с высоты вниз,
Чтобы Христос, увиденный слишком близко,
Не ослепил светом очи твоей плоти.
Здесь возникает уже восточнохристианский мотив, который позднее станет чрезвычайно важным: человек не способен просто взять и вынести Божественный свет. Фаворский свет не похож на солнечный. Это не просто яркость. Это присутствие, которое превосходит человеческое зрение. И именно так Фавор изображает византийская и православная художественная традиция.
Христос – в сияющей мандорле (миндалевидном нимбе). Апостолы – поражённые. Один падает навзничь. Другой закрывает лицо. Третий словно пытается увернуться от света. И это очень важная деталь. Художник показывает не столько психологию трёх испуганных людей, сколько встречу человеческого зрения с тем, что выше человеческого зрения. Поэтому Фаворский свет становится в православной культуре символом возможности преображения самого человека. Преображение – это не только то, что однажды увидели Пётр, Иаков и Иоанн.
Это вопрос, который обращён уже к каждому: способен ли человек измениться настолько, чтобы увидеть мир иначе?
Отсюда – особое место Преображения в восточнохристианском богословии, в размышлениях Отцов Церкви и особенно в традиции Григория Паламы. Фавор оказывается связан с темами Божественного света, обожения и преображения человеческой природы. Но литература умеет сделать ещё одну вещь. Она возвращает Фавору человеческий масштаб.
А вот Марк Твен. У него Фавор – не только место библейского чуда, но и вполне реальная гора, на которую надо забраться, с которой надо спуститься, а потом ещё продолжить путь. Он видит её как огромного часового над Изреельской равниной, а внизу замечает поля, деревни, дороги, тропы. И в этом есть особая прелесть. Потому что священная география не отменяет физической. Да, здесь происходят события, которые потом входят в богословие, поэзию и живопись.
Но здесь всё ещё есть пыль. Есть дорога. Есть лошадь. Есть усталость. Есть необходимость спускаться. И в этом смысле слова Твена возвращают Фавору человеческий масштаб, не разрушая его святости.
А музыка делает ещё один шаг. Она вообще не обязана изображать гору. Композитору не нужно рисовать серпантин, камни или куполообразную вершину. Он может сделать другое: перевести Фавор на язык звука.
Тишина – и сияние. Мрак – и свет. Земное – и небесное. Страх – и откровение.
Поэтому Фавор в музыке – прежде всего музыкальная метафора преображения. А на самой горе музыка и сегодня остаётся частью живой традиции. В православном богослужении праздник Преображения сопровождается пением на греческом и арабском языках. В 2025 году это было буквально слышно на Фаворе: греческий и арабский хор сопровождали праздничные богослужения Иерусалимского патриархата.
Так звучит сегодня Фавор. Не только в книгах. Не только на картинах. Не только в старых стихах. Но и здесь, на своей вершине.
Нет-нет, я не забыл о своём обещании. О той самой нижнегалилейской бурёнке, которая в начале моего рассказа послать перед храмовыми воротами.
Тогда я воспринял её появление как сигнал. Если корова явилась на Фаворе – значит, надо разобраться, какое место она вообще занимает в священных текстах. И тут выясняется, что животное это гораздо интереснее, чем можно было предположить.
Начнём с Торы. Особенно не повезло, как известно, рыжей тели́це. В Числах, глава 19, описан необычный обряд: рыжую телицу без порока, которая никогда не была под ярмом, выводили за пределы стана и сжигали. Её пепел использовали для приготовления воды очищения.
Здесь животное вовсе не является предметом поклонения. Напротив. Оно становится частью обряда очищения человека от ритуальной нечистоты, прежде всего связанной с соприкосновением со смертью.
Крупный рогатый скот появляется и в жертвоприношениях. В Левите бык или телец может быть принесён в жертву за грех, причём животное должно соответствовать установленным требованиям. То есть корова или телец в Торе – образ двойственный. Животное может быть частью священного обряда. Но сделать из него божество – уже совсем другое дело.
И здесь невозможно не вспомнить золотого тельца. В одном случае животное включается в религиозный обряд. В другом – человек сам делает из животного предмет поклонения.
А затем появляется Новый Завет.
Автор Послания к Евреям вспоминает обряд рыжей телицы и её пепел как очищающий обряд (Евр. 9:13–14). Но затем происходит христианское переосмысление: если кровь жертвенных животных очищала человека в рамках ветхозаветного обряда, то жертва Христа понимается как несравненно более совершенная – очищающая уже не только тело, но и совесть. Так рыжая телица оказывается включена в христианскую систему прообразов.
Древний обряд получает новый смысл.
А теперь – корова в Коране. И тут становится ещё интереснее. Сура «Аль-Бакара», то есть «Корова», получила своё название от рассказа, помещённого в аятах 67–73. Моисей говорит сынам Израиля, что Аллах повелевает им заколоть корову. Казалось бы: сказано – надо исполнить.
Но нет. Начинаются вопросы. Какую именно? Молодую или старую? Какого цвета? Работала ли она на пашне? И чем больше уточнений, тем сложнее становится задача.
Наконец они находят корову, соответствующую указанным признакам, закалывают её, а затем им велено ударить частью животного по убитому человеку. И Аллах возвращает его к жизни, чтобы тот указал на своего убийцу.
Получается поразительная история. Корова становится орудием раскрытия скрытой истины. И вот здесь различия между традициями становятся особенно заметными. Тора: корова и телец – очищение, жертвоприношение, но одновременно предупреждение об опасности идолопоклонства. Новый Завет: жертвенное животное – прообраз; Христос – окончательная жертва; очищение – уже очищение человека. Коран: корова – повеление Аллаха, испытание послушания, чудо и раскрытие скрытого преступления.
Есть даже своеобразная дуга. В истории золотого тельца человек сам делает из животного божество. В истории с коровой из суры «Аль-Бакара» человек должен, напротив, подчиниться Божественному повелению относительно животного. Корова не становится богом. Она становится средством, через которое раскрывается Божья воля.
И вот теперь я снова вспоминаю внезапную бурёнку на Фаворе. Ей было, понятно, не до телячьих тонкостей. Она просто искала траву посочней. Но, согласитесь, после всего рассказанного о Фаворе появление коровы уже не кажется совершенно случайным.
Неизвестно точно, какие великие религиозные деятели посещали Фавор в древности. Но одного посетителя мы знаем наверняка. 5 января 1964 года на Фаворе побывал папа Римский Павел VI.
Есть фотография, на которой он стоит на балконе францисканского монастыря и смотрит на Изреельскую долину и горы Гильбоа. Снимок сделан именно в этот день израильским фотографом Давидом Эльданом для Правительственного пресс-бюро Израиля. Отсюда, с балкона францисканского монастыря, открывается тот самый вид, который невозможно придумать и невозможно построить.
Долина. Горы. Простор. И природная величавость, которая одновременно удивительно проста. Наверняка что-то подобное чувствует почти каждый, кто впервые оказывается здесь.
Но Павел VI смотрел на эту долину уже не просто как паломник. Он был понтификом эпохи, в которой слово «мир» становилось не отвлечённым пожеланием, а вопросом выживания. В его биографии действительно много «первых».
Он стал первым папой, посетившим Латинскую Америку. В 1964 году стал первым папой нового времени, ступившим на Святую Землю. Он был первым папой, посетившим ООН и выступившим перед Генеральной Ассамблеей. И именно Павел VI учредил Всемирный день мира. Первый такой день состоялся 1 января 1968 года, после его обращения 8 декабря 1967 года. С тех пор 1 января стало ежегодным днём папского обращения к теме мира.
После встречи с Константинопольским патриархом Афинагором в Иерусалиме в 1964 году Павел VI оказался также одним из главных участников исторического сближения Рима и Константинополя после почти тысячелетнего отчуждения.
Но в истории Павла VI есть эпизод, который звучит особенно трагически. Альдо Моро. 16 марта 1978 года «Красные бригады» похитили Моро – одного из наиболее влиятельных политиков Италии, председателя Христианско-демократической партии и бывшего премьер-министра. Во время нападения погибли пять его телохранителей. Моро провёл в плену 55 дней.
Павел VI знал его давно. Они познакомились ещё в студенческие годы и оставались близкими друзьями. Поэтому для папы это была не просто политическая трагедия. Это была трагедия личная. 20–22 апреля 1978 года Павел VI обратился к похитителям. Обращение было необычным уже по самому тону: он говорил не как государственный деятель и не как политический союзник Моро.
Он говорил как человек. Как друг. Как христианин. И как человек, который видит в другом человеке – даже в террористе – всё ещё человека.
В обращении прозвучала знаменитая просьба: «Я прошу вас на коленях: освободите господина Моро просто, без условий». Павел VI говорил о Моро как о человеке, связанном с ним узами человеческого и духовного братства. Он обращался к совести похитителей, призывая не допустить, чтобы общественные и политические идеи были запятнаны невинной кровью.
Но здесь история становится ещё трагичнее. Публичная просьба «без условий» не означала, что Святой престол бездействовал. Параллельно предпринимались попытки найти каналы посредничества и возможность спасти Моро. История этих контактов до сих пор остаётся предметом исследований и споров.
И здесь возникло страшное противоречие. Моро из плена призывал государство искать возможность его спасения. Папа хотел спасти друга. Здесь есть примечательный момент: пока Моро был в заложниках, понтифик предлагал себя в обмен на него! Но государство! Оно боялось, что спасение одного человека ценой уступок террористам создаст механизм, который завтра приведёт к новым похищениям.
История не дала никому счастливого решения. 9 мая 1978 года Альдо Моро был убит. Его тело обнаружили в багажнике автомобиля на улице Каэтани в Риме – примерно между штаб-квартирами Христианско-демократической и Коммунистической партий. В этом самом месте уже тогда видели страшный политический символ. Это были те самые партийцы, которые настояли на своей «линии твердости»: государство не должно соглашаться на требования террористов, поскольку подобная уступка могла превратить похищение политического деятеля в эффективный механизм шантажа.
Павел VI был потрясён. Но самое сильное его обращение прозвучало через несколько дней. 13 мая 1978 года, в базилике Сан-Джованни-ин-Латерано. Папа, несмотря на протокол, лично присутствовал на поминальном богослужении по Моро. Кардинал Уго Полетти совершал службу, а Павел VI после неё произнёс молитву, написанную собственной рукой.
И это, пожалуй, один из самых трагических текстов всего его понтификата. Он начинает с образа камня у входа в гробницу Христа: «Наши уста, словно закрытые огромным препятствием, подобным большому камню, прикатившемуся ко входу в гробницу Христа…» А потом произносит слова, которые невозможно читать без внутреннего содрогания: «Ты не услышал нашей молитвы о сохранении жизни Альдо Моро…»
Павел VI не пытается сделать вид, будто всё закончилось хорошо. Он не говорит: мы молились – и Бог спас. Нет. Он говорит: мы молились, а чуда не произошло. И дальше – называет Моро добрым, кротким, мудрым, невиновным и другом. Но особенно поражает то, чего в этой молитве нет. В ней нет проклятия убийцам. Нет требования мести. Нет торжества над побеждённым врагом.
Есть боль. Есть память. Есть надежда на воскресение. И есть просьба о прощении.
Официальный текст Ватикана заканчивается просьбой о том, чтобы человеческое сердце, несмотря на «несправедливое и смертельное оскорбление», смогло простить. Это уже не политический текст. Это молитва человека, который потерял друга и пытается сохранить в себе способность любить мир после того, как мир оказался настолько жесток.
И здесь есть почти символическая деталь. Моро был убит 9 мая. Павел VI умер 6 августа 1978 года – в праздник Преображения Господня. Между этими двумя датами – всего 89 дней. Поэтому возникает почти неизбежное человеческое ощущение: трагедия Моро стала одним из последних тяжелейших ударов по уже измученному понтифику. Но историю не стоит превращать в легенду. Правильнее сказать иначе: Павел VI прожил после гибели своего друга менее трёх месяцев, и этот эпизод действительно стал одной из самых трагических страниц последних месяцев его жизни.
А теперь – моя фотография. Я фотографировал бюст понтифика на Фаворе и увидел на его голове голубя. Сначала решил, что голубь тоже мраморный. Потом заметил, что местные вороны почему-то относятся к этому и другим голубям как к конкурентам по пернатому общепиту: пытаются согнать их с веток одним движением крыла.
Я подумал: «Ну и недотёпы! Не понимают, что голубь ненастоящий». И только дома, внимательно рассматривая фотографию, понял, что недотёпа здесь как раз я.
Голубь был настоящим. Он просто в тот момент сел на голову бюста. И получилось, что я совершенно случайно поймал кадр, который невозможно было придумать заранее. Живая птица, издавна символизирующая мир и спасение, увенчала бюст Павла VI. Можно, конечно, сказать: случайность. И это будет совершенно правильно.
Но можно сказать и иначе. Павел VI был папой, который особенно много говорил о мире, международном диалоге и примирении. Его понтификат пришёлся на холодную войну, войну во Вьетнаме, арабо-израильский конфликт и множество других кризисов. Само учреждение Всемирного дня мира стало одним из наиболее заметных выражений этой линии его служения.
Поэтому, глядя на фотографию, я невольно подумал: а вдруг этот голубь действительно поставил последнюю точку? Не историческую. Не богословскую. Просто человеческую. Потому что иногда фотографу удаётся запечатлеть совершенно забавный и совершенно случайный эпизод.
Но уместны ли слова «забавный» и «случайный» на Фаворе – горе, где веками происходили события, определявшие судьбы людей и целых эпох?
И здесь я снова возвращаюсь к камню.
30 октября 1944 года францисканец Альберт Гори, представитель Ордена Братьев Меньших и в то время Кустос Святой Земли, установил на Фаворе памятную доску с евангельским текстом: «Одиннадцать же учеников отправились в Галилею, на гору, куда повелел им Иисус; и, увидев Его, поклонились Ему, а некоторые усомнились». А рядом появилась латинская фраза: Mons apparitionis Christi est Thabor. «Гора явления Христа – Фавор».
Но здесь тоже нужно помнить о маленькой, принципиальной детали, о которой я уже напоминал. Евангелие от Матфея в этом месте говорит просто о «горе в Галилее». Названия Фавор там нет. Следовательно, слова на доске – не буквальная цитата из Евангелия. Это дань древней христианской традиции. И, пожалуй, в этом вся история Фавора.
Евангелие оставляет гору без имени. История даёт ей имя. Археология показывает камни. Паломники дают ей молитву. Поэты – свет. Художники – цвет. Музыканты – голос. А случайный голубь на голове старого понтифика – один короткий, почти смешной и неожиданный жест жизни.
И всё это происходит на одной и той же горе. Фавор не перестаёт быть Фавором. Он просто каждый раз открывается человеку заново. То как поле битвы. То как крепость. То как монастырь. То как святыня. То как место встречи языков и народов. То как картина Рафаэля. То как строка Шевырёва. То как видение Мьюира. То как молитва Павла VI. И, наконец, как совершенно обычная зелёная трава, ради которой какая-то бурёнка однажды поднялась вместе с нами на вершину.
Может быть, в этом и заключается главное чудо Фавора. Гора остаётся одной и той же. Меняется человек, который на неё смотрит.
Название «Высокая слава Фавора» можно понять двояко. Во-первых, Фавор действительно высок: он резко поднимается над равниной из-за чего благодаря своей округлой форме кажется значительно выше, чем на самом деле. Во-вторых, его слава значительно выше его физической высоты.
К Фавору тянулись сердца многих – иудеев, христиан и мусульман. За него воевали, его склоны обрастали крепостями, и сама гора словно становилась участником человеческих распрей. Её вспоминали в молитвах, запечатлевали в стихах, торжественно воспевали.
На Фаворе удивительным образом сошлись несколько историй. Здесь существовали древние языческие святилища, о которых напоминают археологические находки. Здесь происходили военные события древней Палестины. Здесь возникали византийские церкви и монастыри. Здесь укреплялись крестоносцы, а затем возвышалась мусульманская крепость. Позднее снова появились христианские монастыри. Наконец, в XX веке на вершине возникли современные храмы, построенные поверх древних оснований.
Но все эти исторические пласты подчинены одному главному образу – Преображению.
В этом и заключается особенность Фавора. Его значение не исчерпывается вопросом, произошло ли евангельское событие именно на этой географической вершине. Исторически Евангелия называют лишь «высокую гору», а имя Фавора принадлежит более поздней древней церковной традиции. Поэтому здесь важно различать историческое свидетельство и веру Церкви. Но для христианской культуры эта традиция стала настолько мощной, что Фавор со временем превратился в имя самого события.
Возможно, именно поэтому здесь особенно остро ощущается разница между географической и духовной высотой.
Пятьсот шестьдесят два метра – величина, которую можно измерить прибором. Два километра серпантина – расстояние, которое можно преодолеть на автомобиле за несколько минут. Руины монастыря, стены крепости, капители и надписи – предметы, которые можно увидеть и исследовать.
Но Фавор нельзя измерить ни картой, ни рулеткой.
Гора стала символом мгновения, когда человек увидел в привычном облике Христа то, что обычно скрыто от человеческого взгляда. Отсюда и бесконечное возвращение к Фавору художников, поэтов, богословов, композиторов.
Рафаэль превратил его в ослепительное пространство света. Византийские мастера – в сияние мандорлы. Богословы – в образ обожествления человека. Писатели-путешественники – в реальную галилейскую вершину, которую приходится преодолевать ногами. Музыканты – в звучание небесной славы.
И потому Фавор остаётся живым не только как археологический памятник и туристическая достопримечательность. Его главная сила – в способности соединять прошлое и настоящее.
На одной небольшой вершине соседствуют руины языческого мира, камни византийских храмов, монастырские стены крестоносцев, остатки мусульманской крепости, православный монастырь и францисканская базилика. Здесь каждый камень словно чует своего собрата – свидетеля грандиозных событий.
При полном отсутствии реликвий в храмах – обстоятельстве, которое Марк Твен посчитал чуть ли не оскорблением ожиданий, – Фавор можно назвать многослойным пирогом истории. Только пирог этот, согласимся, необычный: каждый его слой не исчезает под следующим, а продолжает напоминать о себе.
Если смотреть на Фавор снизу, он кажется высоким. Если подняться на вершину, поражает уже не высота, а открывающийся горизонт.
А если взглянуть на него глазами истории, становится ясно, что настоящая его высота измеряется не расстоянием от Изреельской долины до вершины. Она измеряется тем, насколько далеко разошлось по миру эхо события, которое христианская традиция связывает с этой горой.
Тысячелетия назад Фавор назвали отрадой глаз. Вид на долину, расстилающуюся под ним, и сегодня поражает сияющей красотой.
Кажется, что именно с этой точки, в считанных километрах от Назарета – места Благовещения и важнейшего места земной жизни Богородицы, – особенно остро ощущается очарование Галилеи. Гора невелика по сравнению со многими вершинами мира, но огромна в истории человеческой культуры.
Здесь камень стал памятью, память – молитвой, молитва – искусством, а искусство – языком, на котором поколения вновь и вновь пытаются говорить о свете.
Поэтому высокая слава Фавора – не просто слава высокой горы. Это слава преображения: надежды на то, что за привычной поверхностью мира существует иной свет, что человек способен увидеть больше, чем позволяют его глаза, и что даже после спуска с вершины память о пережитом свете может продолжать вести его по земной дороге.
Не знаю, стал ли я фаворитом – в любом из значений этого слова: «милость» и «успех». На Фавор я не поднимался, как многие века делали паломники, пешим ходом. Я просто совершил свою попытку восхождения – не столько на гору, сколько к её истории, – чтобы осмыслить значение Фавора в жизни многих народов.
А получилось ли это у меня – судить читателю.
И, пожалуй, именно здесь я поставлю точку. Не на вершине Фавора – там её поставить невозможно. Уж слишком далеко с нее виден горизонт, за которым угадывается вечность.
Фото автора
После окончания факультета журналистика ТашГУ работал в ряде республиканских газет, журналов, редакций Узбекского радио.
Эта рассылка с самыми интересными материалами с нашего сайта. Она приходит к вам на e-mail каждый день по утрам.
