Интернет-газета KONTINENT на Facebook Интернет-газета KONTINENT в Одноклассниках  Интернет-газета KONTINENT ВКонтакте Интернет-газета KONTINENT в Twitter

Стыдно

Сегодня я впервые получил возражение по сути своего, если можно так выразиться, творчества. Суть – это что я объявил себя вправе считать неожиданность чего-то в произведении или недопонятность следом подсознательного идеала художника. Именно подсознательного. Правом моего вкуса, иначе говоря, объявил. Возражение – что это моя иллюзия, а истина – пустота такого права.

Соломон Воложин

А я как раз в эти дни получаю один за другим отрицательные результаты собственных проверок себя на истинность одного моего суждения.

Дело в том, что я по первому рассказу книжки Шаргунова «Свои» (2018) – «Террор памяти» пришёл к выводу (см. тут), что это – произведение ницшеанца. Вполне качественное, ибо идеал этот у автора подсознателен.

И вот, сколько дальше ни читаю этот сборник рассказов, больше ни один не подтверждает этого вывода. Нет, второй подтвердил, но с натяжкой, заставляющей отказать Шаргунову в высокой художественности. А дальше – стоп. Всюду господствует сознание. И как-то обидно. И невыразимо стыдно. Боюсь, из-за того, что он моё, – человека, не критика, – мировоззрение (отдающего должное СССР-овскому лжесоциаизму) гладит по шерсти, а хвалить я его не могу. По ощущению вкуса, вышеописанного.

Ну есть у него писательское мастерство. Например, в рассказе «Русские на руинах» только в название вынесена словами безнадёжность относительно России. Страстное переживание от лицезрения процесса её исчезновения, присутствия при последних её судорогах – спрятано в подтекст. Самохвальство членов клуба поэзии «под названием «Сладостное слово»» дано приёмом так называемого персонализма – от имени персонажей, которые убоги, как их стихи:

Люблю тебя в разгаре мая

Временно, значит, люблю. Что это за любовь, если она так сама себя рассматривает? А эти неизбежные навязчивые ассоциации… Люблю тебя, Петра творенье… Люблю грозу в начале мая…

И холодно когда, люблю,

Спохватилась авторесса, дескать, нехорошо любви себя ограничивать временем весны и пиком её (весны и любви) протекания. Как-то к вечности надо, мол, подтянуть и неизменности. Для того и «холодно» пришлось выпятить постановкой его не в обычный порядок слов: И когда холодно, люблю.

Навек душа твоя родная,

Вот и полагающаяся по шаблону вечность «в лоб» прорезалась.

За всё тебя благодарю!

И ещё одно слово-Абсолют (маслом кашу не испортишь) «всё» сюда же… – А глагольные рифмы-примитивы? – Так кто ж знает, что так – стыдно?

Персонализм, в общем. Автор за персонажей не отвечает. Он ужасается. С мучительным стыдом:

«Когда настало время объявить [я-повествователю, писателю из Москвы, не отличающемуся от Шаргунова] победительницу, сказать оставалось одно:

– Прекрасные! Все стихи прекрасные!»

Сердце кровью обливается, за Россию, гибнущую, мол, и настоящую и за Шаргунова, несчастного не только политически, но и художественно.

И мне пришлось впервые врать жене, что её тут спасут в нашу последнюю ночь, когда мне уже врачи сказали, что она умрёт через дни или часы.

Грешен. Я попробовал подумать, что это типичное для ницшеанства доведение читателя до предвзрыва, предвзрыва такой силы, что он способен уничтожить весь Этот мир. Чехов так не раз поступал. Но у Чехова не было виновника. Весь Этот мир был виновен. А у Шаргунова винованик есть – капитализм, сменивший социализм (я всегда присоединяю к этому слова «так называемый»). Этому – способом от противного – посвящена первая часть рассказа, отделённая пробельной строкой от описания собрания клуба поэзии. Там Виктор Евгеньевич «в лоб» рассказывает приезжему писателю-москвичу о могучем (я посмотрел в интернете) Алтайском тракторном заводе во времена СССР, в рассказе не названном. И так же «в лоб» рассказано тем же персонажем о людских катастрофах от реставрации капитализма.

То есть ни о каком Абсолюте (как у ницшеанца) речи быть не может. Автор идеалом имеет если и не реставрацию социализма, то изменчивость, а не Вечность или Вневремённость.

Погибаю, но не сдаюсь!

Об этом говорит и пейзажный зачин: «Собиралась гроза…», и намёк перед концом:

«…чтение продолжалось, сырость пахла сладостно и сложно, хвоей после дождя и океанским бризом, и мне показалось, это катакомбы и первые христиане…».

Кто образован, знает, КАК преследовали первых христиан, и способен соотнести, КАК христианство после этого взлетело.

То есть Абсолют тут у Шаргунова прямо противопожный ницшеанскому иномирию «над Добром и Злом». Он чем-то подобен христианству с его идеалом в сверхбудущем. Это старый коммунизм, раз только хорошо тут о так сказать социализме. – Способом намёка. То есть ничего от подсознания. Ибо даже и новизны нет. Да и просто намёк шит белыми нитками по-чёрному.

Правда, возразят мне: а как же с чувством неловкости так и реющим повсюду?

Рискну предположить, что тут-то художественное чувство у Шаргунова взяло верх над публицистическим началом. Его подсознание чувствует, что он написал не художественное произведение, не движимое подсознательным идеалом, а – сознательным, пусть и невнятным: чем-то старокоммунистическим. (Потому старо-, уточню, что новый врагом своим имеет неограниченный прогресс, на который замахивался и лжесоциализм, и молится теперешний капитализм; в новом же – акцент на РАЗУМНЫХ потребностях каждого).

Стыдом Шаргунов развенчал своё сознание. И, мне хочется думать – косвенно подтвердил, что в последней глубине души он – ницшеанец всё-таки. Но этого не знает. Как и полагается художнику.

Неужели такая красота логики есть моё хитросплетение? Воздушный шарик, как возразил мне сегодня мой серьёзный укоритель…

С. Воложин

25 октября 2018 г.

Яндекс.Метрика