Яков Фрейдин | В поисках себя

Рассказ

Когда Адель вышла из здания терминала в аэропорту им. Кеннеди в Нью-Йорке, багажа у неё было всего-ничего – только маленький серый чемодан, да большая чёрная папка, вроде тех, в каких художники и архитекторы носят свои работы. В папке были эскизы и рисунки тушью, углём и акварелью. Адель была художницей и содержимое папки было её профессиональным резюме. Месяц назад венская Академия Изящных Искусств выпустила её с отличием – как выпускают голубя: с печатью и напутствием, но без корма. Диплом остался дома у родителей, а здесь, за океаном, с ней была только папка – единственное доказательство её мастерства. В Вернигероде, провинциальном немецком городке, что в часе езды к югу от Ганновера, был дом с аккуратной черепицей, родители, брат и подруги. Она съездила домой на две недели – обняла мать, вытерпела напутствия отца, посидела на кухне с братом. Возвращаться навсегда не захотела. В маленьких городах судьба ходит по кругу и редко идёт в гору. За океаном, как ей наивно казалось, судьба не ходит – она стремительно мчится. Там, думала она, художник может развернуться, как знамя на ветру, и никто не спросит, как он это сделал. Адель верила в судьбу так, как другие верят в прогноз погоды: потерпи немного – тучи разойдутся и засияет солнце.

Она стояла на тротуаре, сжимая ручку папки, и Нью-Йорк шумел вокруг неё, как большой базар, где каждый торгует своим будущим.

Адель была миниатюрной брюнеткой 22-х лет, со стройной фигурой, с большими карими глазами и высоко поднятыми бровями, что придавало её лицу постоянно удивлённый вид. Она и в самом деле была очень любопытной и умела удивляться всему, на что её глаза художника направляли взор – на деревья с кривыми сучковатыми ветвями, в которых она видела суставы человеческих рук, на строгие классические колонны и портики венских особняков, на брызги и пену барочных фонтанов, которые казались ей танцем бельгийского кружева. Каждую свободную минуту все четыре года обучения в Академии она проводила в венских музеях и особенно в Бельведере, где подолгу стояла у картины Климта «Поцелуй» и копии его знаменитой «Золотой Адели». Совпадение имён казалось ей предначертанием судьбы.

В Академии она самозабвенно оттачивала технику живописи, зарисовывая гипсовые копии греческих и римских скульптур, стараясь точно передать не только форму и светотень, но и до мельчайших деталей фактуру поверхности. Она достигла немалого мастерства копируя картины старых мастеров, изучала секреты лессировки Вермеера и Хальса, через которую на деликатной коже северных женщин казалось просвечивали и пульсировали голубые жилки. Она училась как правильно накладывать импасто – толстые слои красок, которыми некоторые художники вроде Ван Гога, превращали свои картины в барельефы. Особенно её завораживали работы старых голландцев, которым она старалась подражать, потому её этюды и учебные картины выглядели несколько старомодными, что, впрочем, в венской Академии приветствовалось и она неизменно получала высокие оценки. Однако, в Нью-Йорке, куда она отправилась, филигранная техника живописи давно уже была не в почёте, что ей ещё предстояло почувствовать.

Чтобы получить визу, Адель поступила в нью-йоркский Институт Пратта. Учёба была предлогом, научить её там, по правде сказать, никто нечему не мог. Она сама могла бы объяснить профессору, где у него в картине пусто, а где фальшь. Но профессора владели тем, чего у неё не было, – связями, а связи важнее таланта – они открывают двери. Ей нужно было зацепиться. За город, за воздух, за случай – всё равно за что. Работа годилась бы любая: оформитель витрин, иллюстратор дешёвых книжек, график в рекламной конторе, консультант по цвету обоев в чужих квартирах. Лишь бы войти в профессию, как входят в холодную воду – сначала по щиколотку, потом глубже.

Она бродила по галереям на Мэдисон Авеню, смотрела на неоновые зигзаги на огромных холстах, где краска лежала беспорядочно, как случайный дождь, на инсталляции, свинченные из ржавых останков холодильников, будто подобранных на поле боя после бурной кухонной войны. Публика кивала, делая вид, что понимает. Адель смотрела с удивлением, пополам с брезгливостью. В этих железных обломках и светящихся линиях она не слышала ни дыхания, ни боли, ни радости – только шум и обман. Такое «искусство» она не могла ни понять, ни принять. И всё же ходила. Потому что в Нью-Йорке даже непринятие могло оказаться ступенькой.

В тщетной попытке кого-то заинтересовать своим мастерством, она приносила в галереи натюрморты и портреты в стиле Виллема Хеда и Йоханнеса Вермеера. Но в ответ слышала лишь фразы вроде тех, коими обычно награждают дрессированных собак, выполнивших положенные трюки: «Очень хорошо, прекрасная работа, приносите ещё», что всегда означало одно: «Будете проходить мимо – проходите». Она пыталась найти работу оформителя интерьеров, но всегда получала ответ: «Ваш дизайн лишком старомоден». Пару месяцев Адель поработала в Квинсе учителем рисования, но там ей разъяснили, что дети хотят рисовать не кистью, а пальцами, а для сюжетов годятся лишь Супермен или Человек-паук. После чего единственное, что ей оставалось – уволиться. Денег, что присылали родители, на жизнь в дорогом городе катастрофически не хватало, а просить больше она стеснялась.

Она снимала комнатушку в Бруклине – узкую, как пенал, с маленьким окном во двор, где мусорные баки жили своей шумной ночной жизнью. По вечерам в сумрачной комнате она писала. Без устали, с упрямством одержимого ремесленника. Писала копии и свои оригиналы – всё в духе старых голландцев, с тёмным фоном и скупым светом. Не для продажи – надежду на это она уже давно аккуратно упаковала и убрала подальше. Писала для руки, чтобы та не забыла ощущения кисти и для глаза – чтобы не обленился. Мольберт она соорудила из поломанных стульев, найденных на помойке. Стулья стояли криво, но держались, как и она. На них она ставила подрамники с холстом и писала портреты – с резким светом, с лицами, будто вырванные из темноты, как у Рембрандта, натюрморты с фруктами, сыром и глиняной посудой, виды Нью-Амстердама – так она воображала Нью-Йорк каким он был в семнадцатом веке: низкое свинцовое небо, деревянные причалы, люди в чёрных высоких шляпах.

Как-то морозным январским днём она зашла в небольшую галерею на Мэдисон Авеню не столько в очередной безнадёжной попытке показать один из своих рисунков, сколько просто согреться. Картин на стенах было мало, в основном антикварные. За столом в углу сидел элегантный господин лет сорока в джемпере и в очках. Увидев молодую женщину, он встал и спросил, чем может помочь. Она молча раскрыла свою большую папку, которую всегда носила с собой, достала один из листов и протянула ему: «Вас не заинтересуют подобные работы?»

Чёрной тушью на светло-коричневом фоне был портрет старика в стиле Дюрера. Галерейщик внимательно всмотрелся в изъеденное глубокими морщинами лицо, седые всклоченные волосы и в плотно сжатые губы. Нахмуренные глаза старика были сделаны с такой невероятной правдивостью, что казались живыми и будто впивались в зрителя из листа бумаги.

Он внимательно посмотрел на Адель и спросил: – Чья это графика, кто художник?

– Это моя работа, – сказала она, – хотите ещё взглянуть? У меня тут в папке…

Она достала ещё несколько листов и разложила их на столе. Он их рассмотрел, потом тихо сказал:

– В вашей руке есть дисциплина и уверенность. Это куда реже, чем талант. И ценнее. Меня зовут Виктор Кейн, я хозяин этой галереи.

– Очень приятно, – ответила она и протянула ему руку, – Адель. Как у Климта, только без золота.

Виктор улыбнулся, пожал ей руку и сказал, что сейчас время ланча и не хотела бы она пойти с ним перекусить в соседнее кафе, там можно и поговорить. Он надел пальто и они вышли на улицу. С неба сыпала и впивалась в лицо снежная крупа, дул противный сырой ветер, но настроение у Адель было приподнятое, она была возбуждена – а вдруг этот галерейщик возьмёт на комиссию какие-то её работы!

Они перешли улицу, зашли в небольшое кафе, сели за столик и у подошедшей официантки заказали салаты и капучино. Он попросил её рассказать о себе: где училась, что это у неё за акцент, какой ещё техникой кроме графики она владеет и тому подобное. Она всё про себя рассказала, а потом спросила, что именно в её рисунках он видит интересного, какие работы и в каком стиле пользуются спросом в его галерее. Он сказал, что его галерея специализируется на находках. Туманно пояснил: на открытиях того, что было утеряно или забыто.

– Находки, – говорил Виктор, – всегда возникают неожиданно, как гром средь ясного неба. Бывает, что сносят старый дом и вдруг на чердаке обнаруживают завал хлама, из-за которого на свет божий возникает никому не известный шедевр, покрытый пылью и паутиной. Бывает, что от умершего родственника наследники получают старинную картину, приносят в галерею и это оказывается, скажем, Каналетто или даже Корреджо. Всякое бывает. Именно за такими редкими находками я охочусь, – сказал он.

Помолчал, отхлебнул из чашки кофе, внимательно на неё посмотрел, наклонился к ней и заговорщицким тоном произнёс:

– Скажу вам секрет, милая леди. Если мне попадается работа высокого уровня, но без подписи и реальный автор неизвестен, я делаю то, что в нашем бизнесе называется атрибуцией. Я даю ей имя такого автора, который в стиле этой картины и за которого могу взять хорошие деньги. Для этого, разумеется, приходится изготовить соответствующий провенанс, но это уж дело техники и ловкости рук. Проблема, однако, в том, что найти неизвестную работу высокого уровня – задача невероятно сложная. С каждым годом это всё труднее, а сейчас почти невозможно. Я подумал: а что если такие старые работы не искать, а… создавать? Создавать иллюзию находки. У меня есть богатые клиенты, которые коллекционируют старую живопись музейного качества. Ваша графика, Адель, как раз из этой категории. Поэтому мне показалось интересным то, что вы делаете.

– Не понимаю, – сказала она, – я делаю что? Что именно вам интересно?

– То, что вы мне показали, не выглядит как ваши оригинальные работы. Разумеется – рука ваша, но это не вы, не художница Адель из маленького немецкого города. Я понимаю, что эти рисунки сделали вы, но в них нет оригинальности, нет вашего «я». В них видна и традиция, и старая школа, и высокое мастерство, но… Ваш превосходный рисунок старика – это не вы, Адель. Это Дюрер. Вернее, близко к Дюреру. Но именно этим вы мне и интересны. Вы – как раз тот художник, которого я давно ищу. Мне не нужна оригинальность, мне нужны работы высокого качества в традиции мастеров прошлых веков. В вас, милая леди, удивительным образом сочетаются высокое мастерство и полное отсутствие индивидуальности. Это именно то, что мне от вас надо – качественные старые работы.

– Вы имеете в виду копии? Я могу делать копии, очень близкие к оригиналу…

– Нет, не копии. Вы не поняли. От вас мне нужна не копия, а именно традиция, продолжение того, как писали в прошлом. Новизна не нужна. Оригинальность не нужна. Нужна старина, вернее – иллюзия старины. Ваши работы в старом стиле превосходны. Мне нужны такие картины, которые выглядят подлинными старыми шедеврами. Качество должно быть реальным, а вот подлинность может быть иллюзорной. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Нет, – она удручённо покачала головой, – не понимаю. Качество я понимаю, старую технику письма я понимаю. Стиль я понимаю. Но я не понимаю откуда в такой работе под старину появится провенанс, подлинность материалов, влияние времени? Время ведь кистью не напишешь…

– Ах, Адель, – улыбнулся Виктор, – создание иллюзии подлинности – это не ваша забота, а моя. Есть много коллекционеров, которые, сами того не подозревая, готовы платить за иллюзию, как за реальность. В этом весь фокус. Оглянитесь вокруг – мы все живём в иллюзии. Иллюзия везде! Вот, к примеру, эта официантка, которая принесла нам салаты, приветливо улыбается и делает вид, что рада нашему приходу. Но это всего лишь иллюзия радости – мы ей безразличны, однако мы платим деньги и потому она изображает радость. Мы ходим в кино, в театр, смотрим по ТВ сериалы – там чужая жизнь, чужая любовь, чужие проблемы. Только всё это иллюзия, Адель, всё неправда. Выдумка. Мы это понимаем и рады обманываться. Иллюзия и реальность сплетены воедино как «инь» и «янь», они две стороны одной медали, едины и неразделимы. Вот и я пытаюсь продавать своим клиентам иллюзию подлинности. Вы спросили про провенанс – я создаю иллюзию провенанса, иллюзию старины. Это маленький обман, который, однако, доставляет покупателю радость. Впрочем, и это главное – я никогда не иду на компромисс с качеством. Никогда! В качестве нет иллюзии, оно истинно. Поэтому меня заинтересовали ваши работы – в них видны мастерство и уверенность. Без этого настоящего искусства не бывает.

– Но как же эксперты? Они ведь знают разницу между иллюзией и реальностью.

– Да кто вам это сказал! Там всё схвачено и поделено. Рынок искусства страшно коррумпирован, это своего рода легальная мафия. Художественная экспертиза – та же иллюзия, да ещё субъективная. Главная забота таких экспертов – собственная репутация, а не установление подлинности. О художественных экспертах волноваться не стоит. Если сделана правильная атрибуция, только у технической экспертизы есть шанс что-то обнаружить, да и то, если мы где-то прошляпили – с пигментами, с основой, с документами, или ещё с чем. И потом, серьёзную техническую экспертизу заказывают только аукционы и большие музеи, а частный коллекционер и небольшие музеи на это пойдут в редчайших случаях. Я за свои находки, будем так их называть, не запрашиваю миллионы, как на аукционах – это не моя лига. Мои находки идут за среднюю цену, за десятки и сотни тысяч, а при такой цене – кто же будет заказывать дорогую экспертизу? Для создания крепкого провенанса я провожу свою находку через несколько доверенных рук, может даже через какую-то выставку или провинциальный музей. Так, чтобы всё выглядело тип-топ, а только потом показываю клиенту. Главная моя забота – где найти хорошую старую работу неизвестного художника и представить её как произведение уже признанного мастера, то есть сделать ей атрибуцию. До сего дня это был modus operandi моего бизнеса. Но с вашим талантом…

– Что с моим талантом? – прервала она его, – что вы имеете в виду?

– Кооперацию. Давайте объединим наши таланты. Вы станете моим Дюрером, Рембрандтом, Вермеером. Ваши работы в моей галерее пойдут как оригиналы 17-го или 18-го веков. Да, формально это будут подделки, но, как я уж вам сказал, мы сделаем качественную иллюзию подлинности. Для создания провенанса вашим картинам план может быть, к примеру, такой: я найду где-то в Европе средневековый особняк, который выставлен на продажу, и я его куплю. Там в европейской глубинке, где ни-будь в Сардинии или Бургоне, можно за сравнительно небольшие деньги купить старинное поместье. В нём будто бы во время капитальной реконструкции неожиданно обнаружится коллекция картин. Она столетиями хранилась, скажем, в подвале, заваленная кучей хлама, или была ловко упрятана между двойными стенами, и о ней бывшие хозяева даже не подозревали. Детали такой легенды надо продумать отдельно. Подберём парочку местных экспертов, которые дадут подходящее заключение, проплатим французского или итальянского журналиста, который тиснет статейку о находке старых шедевров – вот вам и провенанс, мои клиенты будут драться за покупки, а мы все будем не внакладе.

– Все – это кто? – спросила она.

– Все. Особенно вы, Адель. Ваш талант заслуживает вознаграждения, и немалого. Довольно вам учить шалопаев рисовать пальцами динозавров и суперменов. Надо браться за реальное дело.

– – –

Виктор снял на 9-й улице Бруклина светлую студию в здании бывшего склада, принёс всё необходимое для работы: натуральные пигменты в порошках, льняное масло, скипидар, несколько альбомов, вообще всё, что могло понадобиться Адель для её работы. Он раздобыл с десяток подлинных картин старых голландцев, на которых были изображены виды Амстердама и Делфта, натюрморты с дичью, вином и головками сыра, портреты бюргеров в высоких шляпах и их жён в черных одеяниях с огромными белыми воротниками. Картины эти были весьма посредственного качества, своего рода ширпотреб, который в 17-м веке в Голландии и Фландрии изготовляли в массовом количестве. Даже в наше время цены на них сравнительно невысоки. Виктор сказал, что Адель должна их сверху записать своими картинами, но с тем же самым сюжетом и похожей композицией. Если такую картину кто-то решит исследовать под рентгеном, нижняя старая живопись будет выглядеть как рабочий вариант композиции, что придаст верхней имитации признак подлинности. Современными красками из тюбиков он пользоваться не разрешил; напомнил ей, что в старину каждый художник сам изготовлял краски из натуральных пигментов, так что если возникнет вопрос – спектральный анализ подтвердит соответствие тому времени.

Адель целиком погрузилась в работу. Она приезжала в студию рано утром и трудилась до захода солнца. При электрическом освещении она не писала, старалась всё делать как в старину: только естественное освещение, для основы – только старые холсты с бездарной живописью, для красок – только натуральные пигменты на льняном масле. Когда вечером зажигала свет, работала над графикой – рисовала углём и тушью на конопляной бумаге, которой её снабжал Виктор. Так шло месяца два или три. Наконец, первая картина была закончена. Это был портрет якобы дочери какого-то голландского бюргера или торговца. Для лица она выбрала фотографию своей подруги из родного Вернигероде. Картина вышла превосходно – девушка в чепце и домотканом платье сидит у окна и что-то вышивает, каждый волос на голове и бровях светится в лучах заходящего солнца, задумчивые глаза смотрят мимо зрителя куда-то вдаль, а почти прозрачная кожа на лице и руках напоминает тончайший фарфор. Это вышло очень хорошо, даже более того – на холсте была жизнь. Адель долго сидела перед портретом и гордость наполняла её сердце.

Когда Виктор увидел картину, он не мог поверить своим глазам.

– Адель, – сказал он, – если бы я не знал, кто это сделал, я бы подумал, что это сам Рафаэль!

Он забрал картину и сказал, что её необходимо состарить – покрыть лаком и окислить его до небольшой желтизны, а потом прожарить картину чтобы на поверхности образовались мелкие кракелюры – морщины прошлых веков. Когда всё было готово и картина приобрела подобающий её придуманному возрасту вид, он связался с несколькими своими клиентами и сообщил, что нашёл в Европе превосходную работу Фердинанда Боля, ученика Рембрандта. Через знакомого галерейщика в Кёльне он продал эту картину коллекционеру из Бостона. Когда Виктор принёс Адель её долю, у неё перехватило дыхание. Таких денег она никогда в руках не держала – это было в два раза больше, чем стоимость года обучения в Институте Пратта.

Как только появились деньги, она расплатилась с долгами, вернула часть родителям, купила себе новую одежду и туфли, и сняла квартиру недалеко от студии чтобы можно было ходить туда пешком. Бизнес пошёл полным ходом. Адель пекла картины, как пирожки, одну за другой, и все неизменно превосходного качества. Виктор, как и планировал, через подставное лицо купил недалеко от Амьена во Франции усадьбу 15 века, и затеял там серьёзную реконструкцию.

Через полгода в местных французских газетах, а затем и в New York Post появились статьи о поразительной находке в старинной усадьбе недалеко от Амьена. Там во время ремонтных работ был обнаружен тайник с дюжиной превосходных картин фламандских художников 17-го века. В частной галерее Амьена была устроена выставка этих картин, а затем в газетах напечатали сообщение, что вся коллекция была перевезена в нью-йоркскую галерею, которой владел некто Виктор Кейн. Критики восхищались свежестью найденных работ знаменитых мастеров: Рубенса, Теньерса Младшего, Беерта и других. В Нью-Йорке успех был грандиозный, несколько картин сразу были проданы в музеи и частным коллекционерам за весьма жирные суммы. Из остальных картин Виктор организовал передвижную выставку по городам Америки и Канады, выступал в университетах с лекциями о найденной коллекции, делал щедрые пожертвования музеям и, разумеется, продолжал продавать. Таким образом, подделки, которые в своей мастерской тайно изготовляла Адель, плавно влились в турбулентное русло коварного рынка искусства.

От Адель Виктор требовал всё новых работ. Несмотря на продажи, количество картин в коллекции из Амьена не уменьшалось, а мистически увеличивалось. Однажды она сказала ему:

– Виктор, у меня неспокойно на душе. Мы сделали слишком много картин, это подозрительно. Ты вроде нашёл во Франции всего двенадцать полотен, а продал уже почти два десятка. Если это заметят… Мне кажется, что рано или поздно наша афера лопнет и мы с тобой сильно погорим…

Он прошёлся по комнате, подошёл к мольберту, посмотрел на очередную работу.

– Адель, – сказал он ласково, как говорят больному, – выбрось из головы эти страхи. Этот безумный рынок живописи тебя не достоин. Подумай: ты никогда не смогла продать ни одной своей прекрасной работы. Ни одной. А стоит на ней поставить имя, скажем, Хальса – и начинается охота. Люди дерутся за неё, звонят, переводят деньги. Они платят не за качество, не за мастерство, а за звонкое имя. Им всё равно чья это работа – шарлатана Уорхола или гениального Дюрера. Для них это способ вложения денег, не более того. К искусству это не имеет ни малейшего отношения. Где тут справедливость? Скажи, почему ты обязана быть справедливой к тем, кто не был справедлив к тебе?

Он остановился напротив неё, говорил спокойно, почти весело.

– Не паникуй. Всё будет хорошо. Если даже что-то случится – погореть могу только я. Я один. Ты здесь вообще не при чём. Ни одна твоя картина не подписана. Весь этот провенанс, все старые счета, выцветшие печати, письма несуществующих коллекционеров – это моя работа. Формально ты ничего не знала. Ты просто отдавала мне свои холсты на комиссию или реставрировала те, что я тебе заказывал. А что я с ними потом делал – тебе и в голову не приходило спрашивать. Так что продолжай писать и не будь истеричной барышней. В таком деле нужна твёрдая рука. И главное – холодная голова.

– – –

Однажды летним вечером, когда, закончив работу, она мыла кисти и наводила в мастерской порядок, в дверь постучали. В коридоре стоял молодой человек приятной наружности, в деловом костюме и галстуке. Он вынул из нагрудного кармана визитку и протянул ей:

– Прошу прощения, мисс, у вас найдётся с полчаса для важного разговора?

На визитке значилось: «Даниель Мерсер, BA, LLВ. Частный следователь». Буквы «BA, LLB» означали: «Магистр искусств и бакалавр юриспруденции». Адель пошатнулась, сердце у неё упало и со звоном покатилось по полу, ноги стали ватными, лицо посетителя расплылось и потеряло очертания. Заплетающимся языком пробормотала: «Да, заходите…» Провела его в помещение, указала на диван, а сама обессиленная опустилась рядом на стул. Он заметил её состояние и примирительно сказал:

– Раги бога, не волнуйтесь, мисс, я не полицейский, а частный детектив, мне надо лишь выяснить у вас кое какие детали. Меня наняла страховая компания для расследования ситуации с картинами фламандской и голландской живописи. Вам знакомо имя Виктор Кейн?

– Да, это мой агент… Вернее – дилер, с которым я работаю… А в чём дело?

– Моего клиента волнует одновременное появление на рынке большого числа ранее неизвестных картин крупных фламандских и голландских художников периода барокко. Многие из этих картин были проданы через галерею господина Кейна. Когда на рынок выходят ранее неизвестные работы старых мастеров, это вызывает подозрение и мой клиент хочет выяснить, все ли эти работы подлинные или быть может, какие-то из них подделки. От этого вопроса зависят условия страховых контрактов. Меня наняли чтобы это выяснить. По профессии я искусствовед и криминалист, специализируюсь в расследовании именно таких случаев. Если не возражаете, у меня к вам есть ряд вопросов.

– А почему вы спрашиваете меня? – пробормотала Адель.

Посетитель не ответил, а спросил позволения пройти по мастерской и взглянуть на её картины, особенно на те, что ещё в процессе работы. Она молча кивнула и осталась сидеть на стуле. Он встал, прошёлся по студии, подошёл к мольберту, на котором был укреплён старый фламандский холст с натюрмортом, участки которого были уже записаны свежей краской. Даниель внимательно его рассмотрел и потрогал пальцем мазок. Перевёл взгляд на рабочий стол, заставленный баночками с красками, где, однако, не было ни одного тюбика. Достал из кармана носовой платок, вытер с пальца краску, ничего не сказал, только удивлённо хмыкнул, и вернулся на диван. Он укоризненно посмотрел ей в глаза, помолчал и тихо проговорил:

– Мисс, послушайте, я думаю, что будет лучше, если вы мне всё расскажете. Уверяю вас, вам это ничем не грозит – на всех картинах, на которые падает подозрение, нет ни ваших подписей, ни подписей художников, на чьи имена сделана атрибуция. Вашего имени нет ни в одном документе провенанса и, насколько мне известно, вы никогда не встречались ни с одним покупателем. Так что, против вас нет обвинений, и вы не подозреваемая. Но вы безусловно свидетель, и будет лучше, если честно расскажете всё, что знаете.

– Что я должна вам рассказать? – сказала она, уже вполне придя в себя, – я художник и реставратор, восстанавливаю чужие работы и пишу свои. Вон на стеллаже, можете посмотреть – там все мои. Для мистера Кейна я обычно реставрирую и исправляю старые картины. Картина, которая стоит на мольберте, как раз та, что я пытаюсь исправить. Это слабая работа неизвестного голландца. Такие антикварные картины я обычно сначала привожу в порядок, реставрирую – скажем, где холст порван или краска осыпалась, а затем, если надо, переделываю то, что неумело написано. Переписываю отдельные участки, или иногда даже целиком всю картину. Улучшить слабую работу – это по-вашему что? Преступление?

– Нет, это не преступление. Пожалуйста не волнуйтесь, мисс. Я же вас ни в чём не обвиняю, – сказал он и встал, – мне надо обдумать то, что вы сказали. Вы позволите, если я вас навещу ещё раз? На следующей неделе.

Как только она закрыла за ним дверь, набрала номер Виктора и коротко сказала: «Приезжай немедленно».

Когда на следующей неделе сыщик снова появился в её мастерской, в руках у него был портфель. Он уселся на диван и спросил, глядя ей в глаза:

– Адель, когда в последний раз вы видели мистера Кейна?

Она ответила, что точно не помнит, наверное, дней семь или возможно десять назад. После чего, Даниель сообщил, что мистер Кейн исчез. Три дня назад полиция получила ордер на обыск у него дома и в галерее, но его там не оказалось. В галерее обнаружилось лишь несколько старых картин, сейф был открыт и пуст. У него дома не нашли ничего ценного, никаких документов; с его счёта в банке все немалые деньги были сняты и переведены в некий офшорный банк, а счёт закрыт.

– Господи, – прошептала она, – что же теперь будет?

– Ничего такого, о чём следует волноваться, не будет, – сказал Даниель, – Не думаю, что его будут искать, выявление подлинности картин никого не интересует, за исключением, пожалуй, страховых компаний. Коллекционеры и музеи обычно не признаются, что купили подделки. Им это не надо, бьёт по их репутации. Я подал отчёт по расследованию и мой клиент решил делу хода не давать, но при условии, что вы поможете идентифицировать восемь картин, которые сейчас под вопросом. У меня тут с собой снимки этих работ. Вы согласны их посмотреть?

Она кивнула, он раскрыл портфель и достал оттуда восемь больших цветных фотографий, на семерых из которых она узнала свои картины. Даниель попросил, чтобы на обороте каждого из этих снимков она своей рукой написала: «Моя работа», расписалась и поставила дату.

Он подал ей авторучку, она подписала снимки, потом вдруг закрыла лицо ладонями и громко зарыдала. Плакала она долго, размазывая ладонями по лицу слёзы. Даниель сидел молча и ждал, когда она успокоится. Потом она встала, подошла к столу, оторвала от рулона бумажное полотенце, вытерла лицо, повернулась к нему и тихо проговорила:

– Простите… Не могла себя сдержать… Это ужасно… Боже, что же я теперь буду делать?

Он встал, подошёл к ней и положил руку на её плечо:

– Не волнуйтесь, Адель, всё наладится. Безвыходных положений не бывает. Считайте, что дело закрыто. Вы извините, мне надо идти. Спасибо за вашу помощь, вы помогли не только мне, но главное – себе. Всё будет хорошо, уверяю вас. До свиданья, надеюсь, ещё увидимся.

– – –

Даниель пришёл где-то через месяц, без звонка. Дверь студии была не заперта, он постучал и, когда услышал её голос «открыто!», зашёл. Окна были распахнуты, в комнате пахло скипидаром и льняным маслом. На мольберте стоял большой белый холст с эскизом, на рабочем столе лежали кисти и тюбики. На Адель был заляпанный красками передник, волосы заколоты на затылке пучком. Она работала. Уголь в её руке двигался быстро и точно. На гостя она глянула мельком.

– Над чем трудитесь? – спросил Даниель.

– Ищу себя, – ответила она, не прерывая работу, – все три года в Нью-Йорке я реставрировала и переписывала старые картины, латала холсты, исправляла чужие грехи. На свои грехи времени не оставалось. Сейчас времени у меня много. Виктор Кейн как-то сказал, что в моих картинах не было меня. Он был прав. Теперь я ищу себя. Может, найду, может – нет. Посмотрим…

Наконец, она повернулась к нему:

– Кстати, вы не выяснили, где сейчас мистер Кейн?

Даниель усмехнулся:

– Скорее всего, в некой маленькой тёплой стране. Думаю, что здесь он не появится по крайней мере до истечения срока давности. В Америке это шесть лет. Так что ждать его не стоит. Послушайте, Адель, у меня есть кое-какая идея. Покажите-ка ваши последние работы.

Она положила уголь на мольберт, вытерла руки салфеткой и подвела его к стеллажу. Десяток картин стояли плотно, как люди в очереди. Листы с рисунками лежали рядом, плотные, с неровными краями.

Он брал каждую картину и нёс к окну. Это были совсем другие работы – в них было много солнца, света, динамики и совершенно ничего от сумрачных старых голландцев. На картинах были бытовые сценки нью-йоркской жизни: жёлтые такси на Times Square, влюблённые парочки на скамейке в Центральном Парке, дети в песочнице под присмотром бабушки. Он смотрел долго, не торопясь, вглядывался в солнечные блики, искусно выписанные детали и неожиданные сочетания ярких цветов. Лицо его оставалось неподвижным, никаких эмоций. Только глаза работали. Адель стояла рядом и смотрела на него, как смотрят на присяжных, когда ждут приговора. Пятнадцать минут он испытывал её терпение. Две картины отставил в сторону.

– Поедем в Сохо, – сказал он коротко. – Есть одна галерея. Познакомлю вас с хозяином.

Он указал на отобранные холсты: – Эти возьмём с собой.

Галерея в Сохо была из тех, что притворяются скромными, но при этом полны амбиций. Стены там были словно дипломатические миссии разных художественных держав – на каждой свой посол, свой темперамент, своя идеология цвета. Тут вам и бурная абстракция, и спокойный реализм, и что-то такое, будто автор поссорился с перспективой и вышел победителем. Хозяин – пожилой джентльмен с серебряными усами, в джемпере цвета выдержанного скотча и с галстуком-бабочкой встретил Даниеля как старого приятеля.

– Дорогой мой! – произнёс он с лёгким придыханием, – как я рад тебя видеть!

Когда Даниель представил ему Адель, галерейщик склонился в деликатном полупоклоне с европейским намёком на старую школу манер.

– Чему обязан приятной встрече с очаровательной дамой? – спросил он. Даниель, слегка улыбаясь, сказал, что хочет показать ему работы этой молодой художницы – несомненный талант, свежий взгляд, новая оптика, и он уверен, – точное попадание в нерв времени.

Они распаковали картины и поставили их на пол у стены. Галерейщик остановился перед ними, скрестил руки на груди – жест одновременно и судейский, и отеческий. Он смотрел долго. Потом отошёл на пару шагов, будто давал картинам личное пространство. Снова всмотрелся. В галерее повисла пауза. Наконец, он тихо сказал Даниелю:

– Зайдём ко мне в офис на пару минут.

И они удалились, оставив Адель наедине с её картинами – двумя островками надежды посреди нью-йоркского художественного архипелага. Она стояла рядом, прямая, спокойная, но внутри у неё играл целый оркестр из тревоги и ожидания, что мир вот-вот должен ответить взаимностью, тучи наконец рассеются и выглянет солнце.

Минут через десять Даниель появился из галерейного закулисья, с лицом, которое можно было бы сдавать в аренду дипломатам: ни тени, ни намёка, ни утечки информации. Он взял Адель под руку и повёл к выходу:

– Пошли. Картины я заберу позже сам.

Сказано было ровно, без интонации, как объявление о закрытии сезона.

У неё внутри всё сжалось. Вот и опять всё как прежде – старый знакомый провал: её новый стиль никому не интересен, её воздух никому не нужен, её свет никого не греет…

Они вышли на улицу. Дул порывистый ветер. Она брела, опустив голову. Даниель молча шёл рядом серьёзный, сосредоточенный, с лицом, как будто он только что подписал капитуляцию.

И вдруг – он остановился. Лицо его дрогнуло, распахнулось и расплылось в широчайшей, мальчишеской, абсолютно несолидной улыбке. Обеими руками он взял её за плечи:

– Адель! – почти выкрикнул он. – Он в полном восторге! Ты понимаешь – в полном! Сказал, что такое мастерство писать свет и воздух он прежде видел только у Ренуара или у Соройи! Со следующего месяца освобождает целую стену и вешает всё, что у тебя есть. Всё! Говорит – будет грандиозный успех.

Она вскрикнула так, что прохожая дама с таксой обернулась, подхватила собачку на руки и ускорила шаг. Адель запрыгала, как ребёнок, получивший неожиданный подарок, засмеялась, потом встала на цыпочки, обвила Даниеля за шею и чмокнула его в щёку – звонко, победно, почти по-детски.

Он улыбнулся, притянул её к себе.

– Ну что, – сказал он с видом заговорщика, – как насчёт того, чтобы сегодня вечером отпраздновать это событие в ресторане? Только ты и я. Вдвоём. Без галерейщиков, без грустных воспоминаний, только свет, воздух и немного шампанского.

© Jacob Fraden, 2026

Вебсайт автора: www.fraden.com