Яков Файтельсон | Когда карта перестает соответствовать реальности

Почему Западу все труднее защищать границы, которые во многих регионах давно перестали быть источником порядка.

Иллюстрация: kontinentusa.com / AI

Современный мировой порядок переживает кризис не только институтов, союзов и элит. Он переживает кризис самих политических форм, на которых держался десятилетиями. Во многих регионах мира границы, призванные обеспечивать стабильность, давно превратились в механизм отсроченного конфликта. На этом фоне фигура Дональда Трампа важна не только как фигура американской политики, но и как символ более радикального пересмотра устоявшихся международных догм.

Трамп с самого начала воспринимался не как обычный политик западного истеблишмента, а как фигура, ставящая под сомнение сами основания привычного порядка. Его можно считать разрушителем или трезвым ревизионистом, человеком опасных импульсов или инстинктивным реалистом, но трудно отрицать одно: он заставил западный мир вновь столкнуться с вопросами, которые слишком долго считались неприличными для серьезного обсуждения.

Один из таких вопросов касается самой природы международной стабильности. На протяжении десятилетий западная дипломатия исходила из предположения, что признанные границы сами по себе являются фундаментом порядка. Считалось, что чем жестче международное сообщество будет охранять существующую карту, тем устойчивее станет мир. Однако опыт последних десятилетий показывает, что в ряде случаев это предположение не подтверждается. Некоторые границы не урегулировали конфликты, а лишь законсервировали их. Некоторые государства не стали органической политической общностью, а остались административной оболочкой для внутренне несовместимых обществ.

Именно здесь начинается главный разговор, от которого старая дипломатия предпочитает уходить. Не всякая признанная граница является исторически устойчивой. Не всякое государство, однажды оформленное как субъект международного права, превращается в жизнеспособную политическую нацию. И не всякий статус-кво заслуживает защиты только потому, что его пересмотр кажется опасным.

Слишком долго международная система путала юридическую фиксацию с реальным урегулированием. Она принимала карту за действительность, а дипломатическую формулу – за историческое решение. Между тем во многих регионах мира под внешней оболочкой территориальной целостности продолжали существовать более глубокие и более устойчивые формы идентичности: этнические, религиозные, племенные, региональные, цивилизационные. Пока центр был силен, эти противоречия удавалось подавлять. Когда центр слабел, они возвращались – часто в форме войны.

Эта мысль не нова и вовсе не является плодом сегодняшней импровизации. Еще в моей статье «Совсем Новый Ближний Восток», написанной задолго до нынешнего этапа регионального кризиса, я исходил из того, что проблема региона коренится не только в конфликте режимов и не только в арабо-израильском противостоянии, а в гораздо более глубоком несоответствии между реальной этноконфессиональной структурой Ближнего Востока и теми государственными рамками, которые были навязаны ему в эпоху имперского передела.

Там же подчеркивалось, что карта, возникшая после распада Османской империи, слишком часто воспринималась как нечто естественное, хотя во многих случаях она была результатом внешнего административного конструирования, а не внутреннего политического созревания.

Эту оценку еще раньше, причем с гораздо большей научной авторитетностью, сформулировал британско-американский историк-востоковед, профессор Бернард Льюис. В своей статье Rethinking the Middle East он писал, что большинство государств Ближнего Востока, за явным исключением Египта, являются сравнительно недавними и искусственными образованиями, уязвимыми к распаду в случае серьезного ослабления центральной власти. Это был не публицистический жест и не провокация, а исторический диагноз: проблема заключается не только в неудачных лидерах и провалившихся правительствах, но и в непрочности самих государственных конструкций.

Даже официальный Вашингтон в какой-то момент фактически признал, что старая карта не вечна. Выступая в Тель-Авиве 21 июля 2006 года на фоне Второй ливанской войны, Кондолиза Райс произнесла ставшую знаменитой формулу о “болезненных родах нового Ближнего Востока”.

Важна здесь не только риторическая яркость этой фразы, но и ее политический смысл: одна из ключевых фигур американской внешней политики открыто дала понять, что происходящее в регионе следует понимать не как временное отклонение от прежнего порядка, а как болезненный переход к иной конфигурации.

Еще важнее, что подобная логика в какой-то момент вышла за пределы академических и публицистических дискуссий и вошла в американскую практическую политику.

В 2006 году сенатор Джо Байден и бывший председатель Совета по международным отношениям Лесли Гелб (Leslie H. Gelb) предложили план, исходивший из фактической невозможности восстановить Ирак как по-настоящему централизованное государство.

Речь шла о сохранении формального единства страны, но при ее глубокой федерализации на три основные части – курдскую, шиитскую и суннитскую – с ограничением функций центра вопросами внешней политики, границ и распределения нефтяных доходов.

В сентябре 2007 года эта логика получила серьезную политическую легитимацию: Сенат США одобрил необязывающую резолюцию в поддержку такого подхода большинством 75 против 23. Это был исключительно важный прецедент. Он показал, что идея радикальной трансформации ближневосточных государственных рамок обсуждалась не только в интеллектуальных кругах, но и в самом центре американской политической системы.

На другом, гораздо более грубом и провокационном полюсе той же дискуссии находился подполковник армии США в отставке Ральф Петерс. В статье Blood Borders он довел эту логику до крайнего предела, утверждая, что несправедливые границы на Ближнем Востоке производят больше бед, чем можно вынести, и бросил свою шокирующую формулу: “Ethnic cleansing works”.

Цитировать это следует не как моральную норму и не как программу действий, а как свидетельство того, до какой степени стратегическое сознание на Западе уже тогда понимало: вопрос о границах никуда не исчезнет. Спор шел и идет не о том, опасен ли пересмотр карты, а о том, всегда ли старые границы менее опасны, чем их возможная трансформация.

В моей прежней статье подполковник Петерс уже приводился именно в этом качестве – как предельная, жесткая и морально проблематичная, но показательная форма той же дискуссии.

Балканы дали миру жестокий, но важный урок. В отличие от Чехословакии, мирно разделившейся 31 декабря 1992 года на Чехию и Словакию в ходе “Бархатного развода”, распад Югославии продемонстрировал, что насильственное или искусственное удержание различных сообществ в одной государственной рамке далеко не всегда ведет к миру. Напротив, в определенных условиях это лишь откладывает конфликт и делает его более ожесточенным.

Да, последовавшее размежевание сопровождалось трагедией, этническими чистками и массовыми страданиями. Но одновременно оно показало и другое: некоторые политические конструкции сохранялись не потому, что были жизнеспособны, а потому, что внешние игроки долго отказывались признавать их внутреннюю исчерпанность.

Даже сегодня Балканы не дают оснований для успокоения. В январе 2026 года руководство Республики Сербской демонстративно отметило запрещенный “день государственности”, а лидер боснийских сербов Милорад Додик подтвердил курс на вывод региона из состава Боснии; параллельно сербско-косовское урегулирование остается неполным и по-прежнему требует внешнего сдерживания. Это означает, что проблема была не просто в режимах или лидерах. Она коренилась глубже – в несоответствии между политической картой и историко-общественной реальностью.

На Ближнем Востоке это несоответствие выражено еще сильнее. Здесь особенно заметно, насколько многие государства XX века были не итогом длительного внутреннего созревания, а продуктом имперского, колониального и мандатного проектирования. Эти государства нередко создавались сверху, исходя из стратегических соображений внешних сил, а не из логики исторически сложившегося самоопределения народов и общин.

Именно поэтому кризис центральной власти в этом регионе почти всегда оборачивается не просто политической нестабильностью, а выходом наружу глубинной структуры общества. Когда распадается диктаторский или жестко централизованный режим, общество не переходит автоматически к гражданской нации. Оно чаще возвращается к более старым уровням самоорганизации – племени, общине, конфессии, региону.

Сирия дала миру, пожалуй, самый очевидный пример. Война разрушила не только государственную вертикаль, но и сам миф о том, что сирийское государство в его прежнем виде уже стало устойчивой общей рамкой для всех живущих в нем общин. Курдский северо-восток, друзский юг, алавитское побережье, суннитские районы центра – все это не временные отклонения от «нормы», а проявление реальной многоуровневой структуры сирийского пространства.

В марте 2026 года Израиль нанес удары по сирийским правительственным объектам после нападений на друзское население в районе Сувейды, что еще раз показало: конфессионально-региональная архитектура Сирии остается незавершенной и взрывоопасной.

То же относится к курдскому вопросу в целом. Курды представляют собой не периферийную группу, а один из крупнейших народов Ближнего Востока, обладающий развитым историческим самосознанием и собственной территориальной базой. Их разделенность между несколькими государствами стала не решением, а отсрочкой решения. Стабильность, построенная на игнорировании этого факта, всегда будет хрупкой.

Не менее показателен и Иран. Исламская Республика долго удерживала территориальную целостность многовековой Персидской империи за счет жесткого централизма, идеологического контроля и силового давления. Но это вовсе не означает, что внутренние разломы исчезли. Наоборот, они лишь были загнаны внутрь. В этом смысле Иран напоминает крупные многонациональные государства, чья внешняя целостность нередко скрывает глубокие внутренние линии разлома – от бывшей Югославии и Советского Союза до других современных централизованных федераций.

Курдский фактор на западе, белуджский на юго-востоке, арабский на юго-западе, азербайджанский на севере – все это реальные зоны напряжения, которые могут приобрести новое значение в случае глубокого кризиса власти в Тегеране. Агентство Reuters в 2025–2026 годах отдельно отмечало усиление внутреннего давления режима на чувствительные периферийные районы после военного кризиса, включая курдские и белуджские зоны.

Сказать это – не значит механически призывать к распаду существующих государств. Это значит признать куда более скромную, но и куда более важную вещь: действующая карта мира не является окончательной только потому, что международные институты привыкли считать ее неприкосновенной.

Именно здесь фигура Трампа приобретает более широкий смысл. Вопрос не в его личном стиле, не в темпераменте и не в симпатиях к нему как к человеку. Вопрос в другом: Трамп принадлежит к редкому типу политиков, которые не склонны придавать почти сакральный статус формам, утратившим содержательную силу. Для прежней элиты стабильность слишком часто означала сохранение привычного языка. Для Трампа, при всех его недостатках, важнее, работает конструкция или нет.

Это различие принципиально. Либерально-институциональный Запад слишком долго предпочитал защищать фикцию порядка даже там, где сам порядок уже распадался. Он охранял дипломатические формулы, опасаясь политической правды. Но история устроена иначе: там, где карта перестает соответствовать реальности, однажды начинает разрушаться не реальность, а сама карта.

Разумеется, разговор о пересмотре границ вызывает серьезнейшие возражения. И небезосновательно. Любые попытки передела территорий могут привести к новым войнам, массовым перемещениям населения, радикализации и эффекту домино. Эти риски нельзя недооценивать. Однако столь же ошибочно делать из них абсолютное табу. Потому что и сохранение искусственных, внутренне несостоятельных конструкций нередко имеет свою цену – многолетние гражданские войны, хроническую нестабильность, внешнее управление, бесконечные гуманитарные кризисы.

Иначе говоря, вопрос должен ставиться не так: опасен ли пересмотр вообще? Он очевидно опасен. Вопрос должен ставиться иначе: всегда ли он опаснее, чем сохранение нежизнеспособного статус-кво? И исторический опыт убеждает, что ответ на этот вопрос не всегда положителен.

Но именно поэтому здесь необходима предельная интеллектуальная осторожность. Речь не может идти о романтизированном перекраивании мира и тем более о произвольном разрушении государств. Обсуждать возможную трансформацию границ допустимо лишь там, где совпадают несколько условий: длительная неспособность существующей модели обеспечить мир; устойчивое стремление населения к самоопределению; наличие территориально связного пространства; возможность политической и экономической жизнеспособности новой конструкции; и, главное, разумные основания считать, что новая конфигурация уменьшит, а не увеличит масштаб насилия.

Однако сам факт, что такие критерии все чаще приходится обсуждать, свидетельствует: прежнее табу уже не является интеллектуально безусловным.

Именно в этом, возможно, и состоит исторический смысл «нового мирового порядка Трампа». Не в том, что он непременно лично начнет глобальный передел карты. И не в том, что каждый подобный проект должен быть реализован. Его возможная роль – в разрушении запрета на сам разговор о том, что часть современного порядка давно существует лишь по инерции. Он может стать не архитектором окончательной новой карты, а политиком, который первым внятно скажет, что старая карта во многих местах больше не соответствует действительности.

Мир вступает в эпоху, когда кризис переживают не только правительства и режимы, но и сами государственные формы. Искусственные конструкции, удерживаемые лишь силой центра или внешней поддержкой, не могут считаться вечным решением только потому, что международной бюрократии так спокойнее.

В конечном счете спор о Трампе – это спор не о нем самом. Это спор о готовности Запада вернуться к политической реальности. О готовности признать, что некоторые границы больше не являются гарантией порядка. О готовности обсуждать не только смену режимов, но и исчерпанность целых государственно-территориальных моделей.

Исторические переломы совершают не хранители распадающихся форм, а те, кто первыми признают: старая карта больше не удерживает реальность.