Яков Файтельсон | Иран между кольцом прокси и кольцом периферий

Стратегия Ирана выносить войну наружу может закончиться её возвращением внутрь.

На протяжении последних десятилетий стратегическая модель безопасности Ирана строилась на одном ключевом принципе: основные конфликты должны происходить как можно дальше от собственных границ страны. В отличие от многих государств Ближнего Востока, Тегеран сумел выстроить систему, в которой основные военные столкновения разворачивались за пределами территории Ирана – в Ливане, Сирии, Ираке или Йемене.

Центральным элементом этой стратегии стала сеть региональных союзников и прокси-сил, прежде всего «Хезболла». Через неё Иран создал механизм сдерживания, при котором давление на Тегеран могло вызвать цепную реакцию конфликтов на других участках Ближнего Востока – прежде всего против Израиля или союзников Соединённых Штатов. На протяжении многих лет эта конструкция оставалась одной из наиболее устойчивых стратегических систем, созданных на Ближнем Востоке.

Однако эта система начинает меняться. Значительная часть сил, на которые опиралась региональная стратегия Ирана, заметно ослабла. «Хезболла», долгие годы являвшаяся центральным элементом иранского механизма сдерживания, понесла серьёзные потери в столкновениях с Израилем и вынуждена вкладывать значительные ресурсы в восстановление своей военной мощи.

Одновременно изменилась и политическая среда в самом Ливане, где усиливается сопротивление деятельности этой организации со стороны различных политических и общественных сил. Похожие процессы наблюдаются и на других направлениях. Шиитские милиции в Ираке сталкиваются с растущим внутренним политическим давлением, а хуситы в Йемене испытывают трудности с расширением своей активности за пределы локального театра действий. В результате региональная система сдерживания Ирана постепенно утрачивает прежнюю устойчивость.

Именно сочетание нескольких процессов одновременно делает нынешний момент особенно важным. Ослабление ключевых прокси-структур Ирана, изменения политической конфигурации в Сирии и Ливане, а также постепенная перестройка регионального баланса сил создают ситуацию, в которой стратегическая система, на которую Тегеран опирался десятилетиями, начинает испытывать давление сразу по нескольким направлениям. В подобных условиях внутренние географические и этнополитические факторы могут приобрести значение, которого они не имели в предыдущие десятилетия.

Если взглянуть на карту Ирана, становится заметна географическая структура, имеющая важное стратегическое значение. Несколько регионов с ярко выраженной этнической идентичностью фактически окружают персидское ядро государства: курды на северо-западе, азербайджанцы на севере, арабы в Хузестане на юго-западе и белуджи на юго-востоке. Именно эта география и формирует то, что можно назвать “кольцом периферий” Ирана.

Карта стратегической структуры Ирана:

прокси-система и кольцо внутренних периферий.

Пока внешняя стратегическая система Ирана ослабевает, начинает формироваться иная тенденция – потенциальное давление внутри собственных границ страны.

Эти регионы сильно отличаются друг от друга культурно и политически, однако если внимательно посмотреть на карту Ирана, становится заметна структурная особенность страны: большинство крупных этнических регионов расположено вдоль её внешнего периметра, тогда как персидское ядро сосредоточено в центральной части Иранского нагорья.

Эта географическая структура фактически формирует вокруг центра страны своеобразное «кольцо периферий», которое в определённых условиях может превратиться в источник одновременного давления на центральную власть.

В ситуации, когда политическое или военное давление возникает одновременно в нескольких из них, основной стратегический вызов для Тегерана может впервые исходить из периферии самого государства. В более широком контексте эта ситуация отражает явление, которое можно условно назвать геополитикой внутренних периферий.

Как отмечалось в моей статье, опубликованной в 2015 году, «Большинство государств Ближнего Востока представляют собой сравнительно новые и искусственные конструкции, уязвимые к процессам дробления при ослаблении центральной власти… устойчивость которых во многом зависит от способности центральной власти удерживать контроль над этническими и региональными перифериями».

В ряде государств Ближнего Востока стратегическая устойчивость определяется не только внешними угрозами, но и структурой собственных этнических и географических периферий.

Когда давление на государство возникает одновременно на нескольких таких периферийных участках, внутренние факторы начинают играть роль, сопоставимую с внешними геополитическими вызовами.

Если рассматривать эту структуру по отношению к Ирану в более широком стратегическом контексте, становится заметна любопытная закономерность. На протяжении последних десятилетий Иран строил систему безопасности, основанную на внешнем «кольце прокси» – сети союзных сил и вооружённых организаций за пределами собственных границ.

Однако география самого Ирана формирует другое, потенциально более важное кольцо – кольцо этнических периферий вокруг центрального персидского ядра государства. Если внешняя прокси-система продолжит ослабевать, именно эта внутренняя географическая структура может стать главным фактором стратегической уязвимости страны.

Демографический фактор усиливает значение этих регионов. Среди всех периферийных регионов азербайджанский регион на севере Ирана, пограничный с Кавказом, обладает наибольшим демографическим и стратегическим весом. Азербайджанцы являются одной из крупнейших этнических групп страны – по различным оценкам, они составляют от 16 до 25% населения Ирана, то есть около 15–20 миллионов человек. Многие из них интегрированы в государственные структуры и экономику. По своей численности население Иранского Азербайджана сопоставимо с населением независимой Республики Азербайджан.

Курды контролируют горные проходы на северо-западе, и по различным оценкам, составляют около 8–10% населения Ирана, то есть примерно 8–9 миллионов человек, что делает их одной из крупнейших национальных групп страны.

При этом именно в арабском Хузестане, обеспечивающем выход к Персидскому заливу, сосредоточена большая часть энергетических ресурсов государства – около 80 процентов нефтяных запасов Ирана и до 60–70 процентов текущей добычи. Таким образом, стабильность контроля Тегерана над Хузестаном фактически является одним из ключевых условий функционирования всей энергетической системы Ирана.

Белуджистан контролирует направления, ведущие из Персидского залива через Ормузский пролив к Индийскому океану и к границе с Пакистаном.

В совокупности все эти факторы придают периферийным регионам не только этнополитическое, но и серьёзное стратегическое значение. Через эти регионы проходят важные транспортные и энергетические коридоры, связывающие Кавказ, Центральную Азию и Персидский залив с Индийским океаном и мировыми торговыми маршрутами.

Если взглянуть на карту в целом, становится очевидно, что эти периферийные регионы представляют собой не просто изолированные территории, а образуют географическую дугу, окружающую центральную часть страны. В ситуации, когда политическое или военное давление возникает одновременно в нескольких из этих регионов, может впервые сложиться положение, при котором основной стратегический вызов для Тегерана будет исходить из периферии самого государства.

Такая структура приобретает особое значение, если очаги сопротивления возникают одновременно в нескольких регионах. Централизованные государства обычно способны подавить одну региональную вспышку недовольства, сосредоточив значительную военную силу и быстро восстановив контроль.

Однако если несколько географически удалённых очагов активизируются одновременно, возникает проблема распределения ресурсов. Силы безопасности вынуждены рассредотачиваться на огромных пространствах, линии снабжения удлиняются, а возможность сосредоточить решающую силу против одного центра сопротивления резко уменьшается.

В подобных условиях речь не обязательно идёт о немедленном распаде государства, однако может возникнуть постепенная эрозия способности центра контролировать периферию. Этническая география Ирана сама по себе формирует потенциальную стратегическую уязвимость государства.

Внутри этого «кольца периферий» особую роль играют курды. Как было указано в моей статье 2015 года курдские районы северо-западного Ирана географически связаны с более широким курдским пространством, простирающимся через Ирак, Сирию и Турцию. Эта непрерывная географическая зона на протяжении многих лет рассматривается исследователями как один из потенциальных факторов долгосрочной трансформации политической карты Ближнего Востока.

На протяжении многих лет здесь действовали различные политические и военные организации, а связи с курдами в Ираке и Сирии придают этому региону определённую стратегическую глубину. В ситуации, когда давление возникает одновременно в нескольких периферийных зонах, курдский регион может стать одним из центральных элементов этой динамики.

Стратегическую структуру Ирана можно условно представить как две концентрические системы. В определённом смысле это отражает более общую закономерность региональной политики: стратегия внешнего давления может обернуться внутренней уязвимостью. Экспорт конфликта почти всегда возвращает его домой.

Подобная логика взаимодействия внешнего давления и внутренних региональных факторов уже рассматривалась в контексте возможной трансформации политической карты Ближнего Востока. Внутренняя система в случае Ирана представляет собой географическое «кольцо периферий» вокруг персидского ядра государства.

Внешняя система – это сеть региональных прокси-сил, через которую Тегеран десятилетиями проецировал своё влияние на Ближнем Востоке. Ослабление внешней системы может постепенно повышать стратегическое значение второй.

Одновременно существует важный исторический прецедент. В 1945 году, когда советские войска находились на севере Ирана после Второй мировой войны, на территории страны возникли два национально-политических образования. На севере была создана Азербайджанская автономная правительственная структура, а на западе Ирана возникла Курдская республика Мехабад.

Обе эти структуры просуществовали недолго и были ликвидированы иранскими властями после вывода советских войск из Ирана в рамках договорённостей между союзниками по итогам войны. Хотя этот эпизод был кратковременным, сам факт появления региональных политических образований на территории Ирана показывает, что в определённых условиях контроль Тегерана над периферией страны не является абсолютно гарантированным.

Этот эпизод показывает, что при изменении международной обстановки региональные политические образования на территории Ирана могут возникать гораздо быстрее, чем принято считать. Как было упомянуто в статье 2015 года, история региона показывает, что подобные процессы не являются чем-то уникальным, государственные границы на Ближнем Востоке никогда не были окончательными и неоднократно менялись под воздействием политических и военных кризисов.

Тем не менее само существование локальных движений сопротивления обычно недостаточно для того, чтобы серьёзно подорвать власть централизованного государства. На протяжении истории многие региональные восстания терпели поражение именно потому, что центральная власть могла сосредоточить превосходящие военные силы и подавить их относительно быстро. Поэтому решающим фактором нередко является не само наличие местного сопротивления, а ограничение способности центрального правительства применять всю свою военную мощь.

В этом контексте особое значение приобретает воздушное превосходство. Создание даже ограниченного воздушного «зонтика» способно существенно изменить баланс сил. Такое превосходство может ограничить передвижение иранских войск, затруднить концентрацию сил против региональных центров сопротивления и создать более безопасное пространство для действий местных сил. Одновременно может осуществляться внешняя поддержка – поставки оборудования, логистическая помощь и военные ресурсы, усиливающие способность локальных сил удерживать свои позиции.

Если рассматривать более широкую региональную систему, становится ясно, что подобные процессы никогда не происходят в вакууме. Ближний Восток часто функционирует на основе частичного совпадения интересов, а не на основе жёстких союзов. Опыт последних лет в Сирии хорошо иллюстрирует эту реальность.

Несмотря на то, что Россия поддерживала режим Асада, Израиль сумел выстроить механизм координации с Москвой, позволивший ему действовать против иранского военного присутствия в Сирии. Эта координация основывалась не на политическом союзе, а на понимании ограниченных, но конкретных совпадающих интересов.

В отношениях с курдами также существуют определённые исторические прецеденты контактов с Россией. В разные периоды Москва рассматривала курдский фактор как один из инструментов баланса сил на Ближнем Востоке. В то же время опыт последних лет в Сирии показал, что даже при наличии серьёзных политических разногласий государства могут выстраивать прагматическую координацию действий, если их интересы частично совпадают.

Именно на таком ограниченном совпадении интересов основывалась координация между Россией и Израилем, позволявшая израильской стороне действовать против иранского военного присутствия в Сирии.

В то же время имеется и значительный опыт сотрудничества между США и курдскими силами. Во время войны против ИГИЛ курды стали одними из наиболее эффективных союзников США на земле. Однако, когда Турция оказала серьёзное политическое давление на Вашингтон, Соединённые Штаты довольно быстро дистанцировались от курдов в Сирии.

Именно этот опыт может в будущем привести к формированию более сложной системы пересекающихся интересов. С одной стороны, могут возникнуть совпадающие интересы между Израилем, курдами и Соединёнными Штатами. С другой стороны, возможно появление ограниченных совпадений интересов между Израилем, курдами и Россией – прежде всего в контексте сдерживания расширения турецкого влияния в различных регионах Ближнего Востока.

Подобная конструкция может выглядеть сложной и даже парадоксальной, однако в геополитической реальности Ближнего Востока такие гибкие системы совпадающих интересов нередко оказываются более эффективными, чем жёсткие союзные структуры.

В конечном счёте стратегическая система, которую Иран строил на протяжении десятилетий, может вступить в новый этап. Если раньше Тегеран успешно переносил конфликты за пределы своих границ с помощью сети региональных прокси-сил, то теперь может возникнуть ситуация, при которой главный стратегический вызов будет исходить изнутри самой страны.

Если на протяжении последних десятилетий стратегическая модель Ирана строилась на переносе конфликтов за пределы собственных границ, то в новых условиях может возникнуть обратная логика. Вместо проекции силы через сеть региональных прокси-сил Тегеран может столкнуться с необходимостью концентрировать ресурсы на удержании стабильности внутри собственных границ. Подобный сдвиг означал бы одно из наиболее серьёзных изменений стратегического положения Ирана со времени окончания ирано-иракской войны.

Если эта тенденция усилится, стратегическая логика региона может постепенно измениться.

С израильской точки зрения значение этого процесса очевидно. Впервые за многие годы может возникнуть ситуация, когда главный источник стратегического давления на Иран будет находиться не вокруг Израиля, а внутри границ самого Ирана. История региона показывает, что подобные переломные моменты нередко приводят к изменениям политической карты Ближнего Востока. Подобное окно возможностей появляется крайне редко. Иными словами, стратегическая логика региона может постепенно разворачиваться в обратном направлении.

Если израильское руководство сумеет своевременно распознать происходящие изменения в региональном балансе сил и действовать в тесной координации с Соединёнными Штатами, сохраняя при этом явное военное преимущество – прежде всего в воздухе над северными и западными районами Ирана – возможно, впервые за десятилетия появится реальный шанс на глубокое изменение стратегического положения Ирана на Ближнем Востоке.

Подобные процессы уже обсуждались в статье от 2015 года в контексте возможной трансформации политической карты Ближнего Востока. Стратегия Ирана проецировать силу вовне может обернуться борьбой за стабильность внутри. Иногда география государства оказывается более долговечным фактором, чем его стратегия.