КОНТИНЕНТ - Новости и аналитика актуальных событий в мире, мнения и комментарии экспертов и обозревателей
Почему самый устойчивый национальный вопрос Ближнего Востока больше не выглядит фантазией.
На протяжении более чем столетия курдский вопрос воспринимался как проблема без решения – слишком взрывоопасная, чтобы её разрешить, и слишком укоренившаяся, чтобы исчезнуть сама собой. Курды – около 30–35 миллионов человек, проживающих в четырёх государствах, – остаются самым крупным народом Ближнего Востока без собственного государства со времён распада Османской империи. Их положение пережило смену империй, революции, эпоху холодной войны и пост-9/11 мировой порядок.
Однако сегодня, на фоне медленного размывания постсайкс-пиковской системы государств, курдский вопрос перестал быть застывшим во времени. Изменилась не курдская идентичность, существующая веками, а институциональная готовность курдов.
Карта 1. Населенные курдами районы Турции, Ирака, Сирии и Ирана.
Карта отражает демографическое распределение, а не политические границы или претензии.
В Ираке и Сирии – а с большой осторожностью и в отношении Ирана – сформировались обособленные курдские политические образования, которые по своим функциям фактически действуют как федеральные субъекты, пусть и без формального признания.
Это ставит вопрос, который ещё недавно звучал бы неправдоподобно: может ли возникнуть Федеративная Республика Курдистан – не как революционный акт отделения, а как постепенная федеральная переконфигурация существующих реалий?
Современный Ближний Восток был построен на предположении, что однажды проведённые границы останутся неизменными. На практике это предположение оказалось несостоятельным. Ирак, Сирия, Йемен, Ливия и Ливан больше не функционируют как единые суверенные государства в классическом понимании. Им на смену пришли зоны управления, конкурирующие легитимности и региональные балансы сил.
Курдская политическая эволюция оказалась более успешной, чем у большинства других акторов региона. В отличие от многих повстанческих или сепаратистских движений, курдские силы постепенно сместили акцент с сопротивления на администрирование – от борьбы к управлению.
В XXI веке государственность определяется не декларациями, а институтами: парламентами, судами, силовыми структурами, бюджетами и внешними связями. По этим критериям отдельные части Курдистана уже функционируют как государства.
Регион Курдистан в составе Ирака – не теоретическая конструкция. Это конституционно признанный федеральный субъект, встроенный в иракское государство с 2005 года.
Он обладает избираемым парламентом, региональным правительством, собственной судебной системой, контролем над внутренней безопасностью и вооружёнными силами – Пешмерга, фактически являющиеся региональной армией.
История этого региона поучительна. Он сформировался не в результате одностороннего провозглашения независимости, а через длительный процесс федерализации: соглашения об автономии в 1970-х годах, де-факто самоуправление после 1991 года, внутренний конфликт в 1990-е и, наконец, конституционное закрепление после падения режима Саддама Хусейна.
Карта 2. Курдский федеральный регион в Ираке с 2005 года.
Главный вывод иракского курдского опыта состоит в том, что федерализм может сработать там, где сепаратизм терпит поражение. Несмотря на острое соперничество между Демократической партией Курдистана (KDP) и Патриотическим союзом Курдистана (PUK), регион в итоге выработал устойчивые механизмы разделения власти, стабилизировавшие управление.
В возможной курдской федеративной конструкции Иракский Курдистан неизбежно выступал бы правовым и институциональным ядром – своеобразным аналогом земель Западной Германии после 1949 года: разнородным, несовершенным, но опирающимся на конституционную легитимность.
Если Иракский Курдистан олицетворяет правовую зрелость, то Сирийский Курдистан, известный как Рожава, стал примером политического экспериментирования в условиях войны. С 2012 года курдские администрации на севере и востоке Сирии выстроили работающую систему управления на фоне гражданской войны, угрозы со стороны «Исламского государства» и враждебного регионального окружения.
Карта 3. Рожава – районы под управлением Автономной администрации Северной и Восточной Сирии.
Автономная администрация Рожавы действует через избираемые советы, многоэтнические механизмы распределения власти, гендерное равноправие и децентрализованную кантональную структуру.
Её вооружённые силы – YPG и YPJ, позднее интегрированные в Сирийские демократические силы – эволюционировали от местных отрядов самообороны в дисциплинированную силу, сыгравшую ключевую роль в разгроме ИГ при поддержке международной коалиции. Независимо от оценки идеологических истоков Рожавы, её институциональные достижения не подлежат сомнению.
Особенно важно, что Рожава продемонстрировала важный принцип: курдское самоуправление не обязательно должно быть этнически эксклюзивным. Участие арабов, ассирийцев и других меньшинств формирует модель гражданского федерализма, а не этнонационализма.
В перспективе федерального Курдистана Рожава могла бы предоставить политический и военный шаблон, подобно тому, как американские милиции со временем были интегрированы в национальную армию.
Наиболее сложным элементом любого курдского федеративного проекта остаётся Иран. Иранские курды долгое время были наиболее политически подавленной и изолированной частью курдского народа. При том что именно Иранский Курдистан стал колыбелью современного курдского национализма – прежде всего благодаря недолговечной Мехабадской республике 1946 года, – его население на протяжении десятилетий оставалось лишённым автономии, устойчивого институционального представительства и внешней поддержки.
Карта 4. Курдские провинции западного Ирана. Карта отражает демографию; автономного статуса нет.
В течение долгого времени эта ситуация казалась структурно застывшей. Политика Тегерана в отношении курдских регионов определялась репрессиями, религиозной маргинализацией и жёстким отрицанием любых форм федерализма, которые Исламская Республика рассматривала как несовместимые со своими идеологическими основаниями.
В таких условиях Иранский Курдистан не мог рассматриваться в качестве отправной точки для более широкого курдского федеративного проекта и оставался лишь отдалённым стратегическим горизонтом.
Однако сегодня это допущение становится всё более условным.
Иран переживает системный внутренний кризис, выходящий далеко за рамки циклических протестов или внутриполитической борьбы элит. Ослабление центральной власти, экономический кризис и снижение способности государства к принуждению вскрыли многоэтничную периферию как наиболее уязвимое звено всей системы.
Показательно, что одними из первых городских пространств, где фактический контроль частично перешёл от государственных институтов к местным структурам, стали населённые курдами районы. Эти процессы пока не означают ни формального отделения, ни устойчивой автономии, однако они фиксируют качественный сдвиг в соотношении центра и периферии.
Принципиально важно, что речь идёт не только о курдском факторе. Потенциальная фрагментация Ирана носит многонациональный характер и может затронуть сразу несколько периферийных регионов: курдов на западе, азеров на северо-западе, арабское население Хузестана и белуджей на юго-востоке.
На наших глазах формируется не единая этнонациональная траектория, а системный вызов территориальной и институциональной целостности Исламской Республики как многонационального государства.
В подобной ситуации Иранский Курдистан перестаёт быть лишь отложенным горизонтом и превращается в потенциальный ускоритель – хотя и не в заранее предопределённый. Курдские политические акторы действовали бы не в вакууме, а в среде конкурирующих постимперских будущих конфигураций.
Один из возможных сценариев предполагает появление не одного государства-преемника, а нескольких параллельных федеративных проектов. Наряду с курдскими федеративными устремлениями может возникнуть и азербайджано-центрированная федеративная конфигурация, основанная на институциональном и политическом сближении между суверенной Азербайджанской Республикой и иранскими азербайджанскими регионами, а не на прямом территориальном присоединении.
Эти траектории не исключают друг друга, но и не гарантируют совместимости. Курдская федеративная рамка оставалась бы концептуально самостоятельной, опирающейся на иную историческую память, иные институты и иные региональные связи. Общим для них было бы не согласование действий, а одновременность: ослабление иранского центра способно породить несколько пересекающихся федеративных или постфедеративных исходов, а не единую замену прежнего государства.
В обычных условиях Иранский Курдистан не мог бы стать точкой старта курдского федеративного проекта. В условиях же системной эрозии государства он может превратиться в его наиболее непредсказуемую переменную – влияя не только на курдские стратегические расчёты, но и на архитектуру возможного постисламского порядка в регионе.
Исторические призывы к созданию «Великого Курдистана» неизменно терпели неудачу, поскольку вступали в прямое противоречие с региональными и международными «красными линиями». Федерализм предлагает иную – компромиссную – модель.
Федеративная Республика Курдистан не потребовала бы немедленного изменения границ. Она могла бы возникнуть через связанную систему федеральных единиц – на первом этапе в рамках Ирака и Сирии, – которые координировали бы свои институты, оборону и экономику, формально оставаясь частью существующих государств.
Этот подход напоминает послевоенную Германию, где земли с различным историческим опытом и внешними ограничениями были объединены через федеральную конституцию, а не революционными мерами.
Федерализм также отвечает на хроническую проблему курдского движения – внутреннюю фрагментацию. Племенные, партийные и идеологические различия неоднократно подрывали курдские проекты. Федеративная структура позволяет сохранять разнообразие, не превращая его в распад: региональная автономия сочетается с общей конституционной рамкой.
Интеграция сил безопасности неизбежно была бы постепенной. Региональные силы – Пешмерга и подразделения SDF – сохраняли бы территориальную привязку, действуя в рамках федеральной координации, аналогичной системе национальной гвардии в федеративных государствах.
Экономически курдские регионы уже располагают значительными ресурсами: углеводороды в Ираке, сельское хозяйство и транзитные маршруты в Сирии, человеческий капитал по всему региону. Интеграция рынков и инфраструктуры резко сократила бы зависимость от внешних покровителей.
Реакция внешних игроков была бы неоднозначной. Турция сопротивлялась бы любым шагам, которые выглядели бы как сепаратизм, но могла бы смириться с федеральным курдским пространством, ориентированным на стабильность, а не на экспансию. Это можно наблюдать на примере существующих отношений между Турцией и Иракским Курдистаном, сотрудничающих в экспорте иракской нефти.
США и Европа, традиционно не склонные к пересмотру границ, в условиях, когда в международной политике принцип нерушимости границ всё чаще оспаривается, скорее приняли бы федеральную модель, чем открытую независимость.
Израиль, давно знакомый с курдской динамикой, вероятно, рассматривал бы такую конструкцию как фактор усиления стабилизации в регионе.
Курдский вопрос больше нельзя рассматривать исключительно как проблему отдельных регионов или как побочный эффект кризисов в Ираке, Сирии или Иране. Он постепенно превращается в структурный вызов для всего ближневосточного порядка, включая государства, которые на первый взгляд выглядят институционально более устойчивыми.
Даже там, где центральная власть сохраняет контроль над территорией и силовыми ресурсами, социальные и демографические процессы начинают работать вразрез с политическими стратегиями сдерживания и подавления. В этих условиях курдское самоуправление перестаёт быть локальным исключением и всё чаще выступает индикатором более глубоких, долгосрочных трансформаций, которые не поддаются управлению исключительно силовыми методами.
Федеративная Республика Курдистан не появится в результате декларации и не будет создана по заранее утверждённому плану. Она может возникнуть – если возникнет – как побочный продукт распада старых конструкций и несостоятельности прежних табу.
Курдское самоуправление уже не является гипотезой: оно существует – фрагментированное, несовершенное, уязвимое, но реальное. Игнорировать этот факт означает повторять ключевую ошибку, которую региональные и международные акторы допускали десятилетиями, – считать, что статус-кво можно сохранить, если достаточно долго делать вид, что альтернативы не существует.
Демографическая динамика лишь усиливает это противоречие. За последние полвека доля курдов в населении Турции выросла почти вдвое: с примерно 9 процентов в 1970 году до около 19 процентов к середине 2010-х годов. При этом суммарный коэффициент рождаемости среди курдского населения колеблется от 2,4 до более чем 3 детей на женщину, тогда как в преимущественно турецких районах опустился до уровня около 1,1, существенно ниже уровня простого воспроизводства. Курдское население продолжает расти, тогда как среди турок смертность уже превышает рождаемость.
Эта асимметрия делает длительное подавление курдских национальных и политических прав не просто морально проблематичным, но и стратегически близоруким.
Демография безжалостно наказывает за попытки законсервировать политический порядок, который перестал соответствовать социальной динамике. Продолжение многолетнего противостояния между турецким государством и курдским населением не обещает стабильного будущего ни одной из сторон – прежде всего самой Турции.
История Ближнего Востока показывает: когда институты складываются, они рано или поздно требуют политической формы. Вопрос уже не в том, хотят ли курды собственного федеративного будущего, а в том, какой ценой и в каком контексте это будущее будет оформляться.
История редко наказывает за стремление к переменам. Гораздо чаще она наказывает за попытки сделать вид, что перемены не происходят. В этом смысле Федеративная Республика Курдистан – не вопрос желания и не вопрос идеологии. Это вопрос времени – и цены, которую региону придётся заплатить за отказ обсуждать очевидное.
Эта рассылка с самыми интересными материалами с нашего сайта. Она приходит к вам на e-mail каждый день по утрам.