Яков Файтельсон | Цена союза: почему Израилю после Газы, Ирана и Ливана нужна собственная стратегия

(Статья написана на основе беседы с Арье Элинсоном, опубликованной 29.12.2025 г.)

Иллюстрация: kontinentusa.com / AI

Война в Газе снова поставила Израиль перед вопросом, от которого страна слишком долго пыталась уйти: может ли государство, находящееся в состоянии постоянной войны за своё существование, позволить себе строить национальную стратегию на предположении, что в критический момент даже такой важнейший союзник, как США, будет мыслить так же, как оно само?

Ответ очевиден, но именно поэтому он так неудобен. США могут помочь, дать оружие, дипломатическое прикрытие, технологии, разведывательную поддержку. Но президент США и члены его администрации не живут ни в Сдероте и Ашкелоне, ни в Кирьят-Шмоне и Метуле. Для них война на Ближнем Востоке – часть регионального баланса, элемент глобального торга, эпизод внешней политики. Для Израиля это вопрос жизни, смерти и самого права евреев иметь государство, способное защищать себя своими руками.

Газа стала не только фронтом войны против ХАМАСа. Она стала зеркалом, в котором проявились все хронические слабости израильской стратегической культуры последних десятилетий: зависимость от американской воли, культ временных решений, вера в управляемость врага, недостаточное внимание к собственной оборонной промышленности и неспособность заранее определить, что должно быть после военной победы.

Сегодня к Газе добавились Иран и Ливан. И именно они окончательно показывают, что речь идёт не об одном фронте, не об одном правительстве и не об одной ошибке. Речь идёт о системной проблеме: Израиль слишком часто подменял собственную стратегию надеждой на то, что главный союзник решит за него, где должна закончиться война и как должен выглядеть мир после неё.

Американская логика в Газе понятна. Вашингтон стремится завершить войну, стабилизировать регион, не разрушить отношения с Египтом, Катаром, Саудовской Аравией, Турцией и другими игроками, встроить Газу в новую региональную архитектуру и показать миру очередной дипломатический успех. При администрации Дональда Трампа эта логика стала особенно откровенной. Трамп смотрит на международные отношения как на систему сделок. Государства – это партнёры, конкуренты или клиенты. Войны – издержки или инструмент давления. Мир – не итог устранения причин войны, а удачно оформленная сделка, которую можно представить как победу.

Но проблема в том, что Ближний Восток не является рынком недвижимости, а ХАМАС не является неудачно управляемой корпорацией, которую можно переименовать, реструктурировать и включить в новый инвестиционный проект. ХАМАС – это идеологическая, религиозно‑политическая и военизированная структура, для которой перемирие является не окончанием войны, а паузой до следующего этапа. Поэтому всякая схема, при которой Израиль уничтожает инфраструктуру террора, а затем на её место вводится «обновлённая» палестинская администрация под международным, арабским или турецким прикрытием, не решает проблему, а возвращает её в новой упаковке.

Израиль уже проходил этот путь. Южный Ливан после ухода Израиля не стал зоной мира. Он стал базой «Хизбаллы». Газа после размежевания не стала лабораторией палестинского процветания. Она стала фабрикой ракет, туннелей, ненависти и массового террора. Каждый новый раунд начинался с той точки, на которой закончился предыдущий, но уже с более высоким уровнем разрушений, вооружений и международного давления на Израиль.

Именно здесь проявляется главный разрыв между американской и израильской логикой. США могут позволить себе ошибаться на Ближнем Востоке. Они ошибались во Вьетнаме, Ираке, Афганистане, Сирии, Ливане, Иране, и каждый раз расплачивались в основном деньгами, престижем и внутриполитическими спорами. Израиль не имеет такой роскоши. Американская ошибка в Газе означает неудачную главу в мемуарах бывшего президента. Израильская ошибка означает убитые семьи, похищенных детей, сожжённые кибуцы, эвакуированные города и новую войну через несколько лет.

Поэтому разговор о союзе с США нельзя вести в примитивных категориях благодарности или неблагодарности. Америка была и остаётся важнейшим союзником Израиля. Но союз – это не вассальная зависимость. Союзник помогает там, где интересы совпадают. Там, где они расходятся, он действует в собственных интересах. Это нормальная природа международной политики. Ненормально другое: когда маленькое, но сильное государство начинает вести себя так, будто его безопасность может быть передана на аутсорсинг даже самому могущественному партнёру.

История отношений Израиля с США никогда не была историей безусловной поддержки. В 1948 году Бен-Гурион не поддался на ультиматум госсекретаря США Маршалла, требовавшего не провозглашать независимость Еврейского государства и заявившего, что США не предоставят ему никакой военной помощи. США поддержали план раздела, но, когда еврейское государство боролось за своё существование, ввели эмбарго на поставки оружия на Ближний Восток, что на практике, и прежде всего, тяжело ударило именно по еврейской стороне.

В 1957 году Вашингтон вместе с Москвой заставил Израиль уйти из Синая и Газы после Синайской кампании. В 1981 году после уничтожения иракского ядерного реактора администрация Рейгана резко отреагировала на действия Израиля и заморозила стратегическое соглашение. Менахем Бегин тогда ответил так, как должен отвечать премьер-министр суверенного государства: Израиль не является американским вассалом, и сообщил, что он отменяет соглашение с США.

Эта фраза сегодня звучит почти вызывающе, но прошло не так много временем, и США отменили санкции против Израиля. Бывший министр обороны США Чейни прислал письмо, в котором написал, что если бы Израиль не разрушил иракский реактор, США не смогли бы осуществить свою военную кампанию против режима Саддама Хусейна.

Однако в последующие десятилетия, в особенности после возвращения к власти правительства партии Авода под руководством Рабина и Переса, Израиль изменил модель своего поведения. Американская военная помощь стала не только ресурсом, но и инструментом влияния. Миллиарды долларов укрепляли ЦАХАЛ, но одновременно приучали политическую и военную элиту к мысли, что ключевые элементы безопасности можно и дешевле закупать за океаном. Внешне это выглядело как модернизация. По существу же происходило сужение стратегического суверенитета.

Самый символический пример – история истребителя «Лави». Израиль создал проект самолёта, который мог стать важнейшей ступенью в развитии собственной авиационной промышленности. Но под давлением экономических расчётов, американских интересов и внутренних политических соображений проект был закрыт. Израиль получил американские самолёты и сохранил сильные ВВС. Но он потерял гораздо больше – направление самостоятельного развития, промышленную школу и уверенность в том, что союз с Америкой не должен отменять право Израиля производить критически важные системы самостоятельно.

Та же логика проявлялась позднее в других сферах: было отменено соглашение о финансировании Китаем стратегической железной дороги из Эйлата в порты на Средиземном море, которая привела бы не только к развитию пустынного юга страны, но и превратила бы Израиль в важный стратегический транспортный хаб между Европой, Азией и Африкой. Были отменены сделки с Китаем по поставкам ему израильских систем дальнего радиолокационного обнаружения, введены ограничения на экспорт технологий. Одновременно усилилась зависимость от американских производственных цепочек в оборонной сфере.

США редко запрещают что-либо грубо и напрямую. Они создают такую систему стимулов и рисков, при которой самостоятельное решение становится слишком дорогим. Так союз постепенно превращается в архитектуру ограничений.

Парадокс состоит в том, что Израиль при этом вовсе не является слабой страной. Он входит в число крупнейших мировых экспортёров оружия, производит уникальные системы ПВО, ракеты, беспилотники, радары, электронику, киберсредства, разведывательные технологии. В мире израильское оружие считается доказавшим свою эффективность в реальной войне. Но внутри самой страны долгие годы сохранялось странное противоречие: то, что Израиль успешно продаёт другим, не всегда в достаточной мере производится для собственных нужд, в нужном количестве и на собственной территории.

Даже история с производством армейской обуви стала не анекдотом, а симптомом. Когда страна, живущая в состоянии постоянной войны, закрывает последнее предприятие по производству солдатских ботинок, потому что дешевле и удобнее получить их через американскую систему военной помощи, это уже не вопрос обуви. Это вопрос государственного мышления. Если нельзя гарантировать даже собственные ботинки, то что говорить о снарядах, двигателях, артиллерии, запасных частях и производственных линиях в длительной войне?

После 7 октября выяснилось, что война XXI века – это не только высокоточные удары, беспилотники, разведка и киберпространство. Это ещё и масса. Снаряды, танки, бронетехника, пехота, инженерные части, склады, ремонтные базы, мобилизационные резервы и способность промышленности работать не на экспортную витрину, а на выживание государства.

Концепция «маленькой умной армии» оказалась опасной, когда противник сочетает примитивную жестокость с массовой мобилизацией, тоннельной инфраструктурой и поддержкой внешних сил.

Эта концепция получила практическое выражение, в частности, в реформах периода начальника Генштаба Гади Айзенкота: силы армейских резервов были сокращены на 100 тысяч человек, а из кадровых войск были уволены 2,500 офицеров, были расформированы танковые бригады и артиллерийские подразделения, а часть технического обслуживания и транспортировки армейских средств была передана частному сектору. Всё это сыграло свою роль в снижении готовности армии к сценарию 7 октября 2023 года..

ЦАХАЛ остаётся выдающейся армией. Его солдаты, полевые командиры, разведка, технологические подразделения и резервисты вновь доказали свою боеспособность. Но именно поэтому ещё яснее виден разрыв между героизмом армии на поле боя и дефицитом долгосрочного стратегического мышления на уровне высшего военно-политического руководства. Армия может выиграть бой, операцию, кампанию. Но она не может сама определить, что делать с территорией, населением, границей, союзниками, промышленностью, экономикой и международным давлением после завершения боевого этапа. Это задача политического руководства. И именно здесь на протяжении десятилетий Израиль снова и снова демонстрировал опасный дефицит стратегического мышления.

В Газе эта проблема проявилась особенно резко. Израиль долго говорил о разгроме ХАМАСа, но слишком поздно и слишком неясно формулировал, что именно должно прийти на смену его власти. В результате вакуум начали заполнять другие: США со своими планами международного управления, арабские государства со своими интересами, Турция со своими амбициями, Европа со своими иллюзиями, ООН со своей привычной враждебностью к Израилю под видом гуманитарной озабоченности.

Египетский пример показывает весь цинизм региональной политики. Каир годами блокировал свободный выход жителей Газы в Египет, разрушал дома в египетском Рафахе, создавая там буферную зону, действовал жёстко и без сентиментальности, когда речь шла о его собственной безопасности.

Но как только речь заходит об Израиле, те же самые региональные и международные игроки начинают читать лекции о гуманности, пропорциональности и недопустимости перемещения населения. Египет вправе защищать Синай от террористической угрозы и даже просить и получить помощь в этом со стороны Израиля. Однако Израиль, по укоренившейся логике, должен объясняться за каждую попытку защитить Негев.

Газовая сделка между Израилем и Египтом добавила к этому ещё один слой. Египту нужен израильский газ – и для собственного рынка, и для экспорта через свои мощности по сжижению газа. Израиль, так и не создавший собственную полноценную инфраструктуру СПГ, оказался в ситуации, когда его энергетический ресурс в значительной мере встроен в египетскую региональную роль.

Когда израильский министр попытался поставить дополнительные условия и напомнить о собственных интересах, последовало давление. Позднее сделка всё равно была оформлена. Но важен сам урок: даже в экономике союзники и соседи действуют не в соответствии с моральными декларациями, а в соответствии с интересами, рычагами и силой.

То же самое относится к США. Вашингтон не обязан быть более израильским, чем сам Израиль. Он будет продвигать свои интересы: энергетические, дипломатические, военные, внутриполитические, глобальные. Он будет поддерживать Израиль тогда, когда это соответствует американской стратегии. Он будет ограничивать Израиль тогда, когда действия Иерусалима мешают американскому плану. И это не предательство. Это международная политика. Предательством собственных интересов становится только израильская готовность забыть об этом.

Особенно ясно это проявилось сегодня на иранском и ливанском направлениях.

На первый взгляд, политика Трампа выглядит максимально удобной для Израиля. Жёсткая риторика против Ирана, удары по его военной и ядерной инфраструктуре, давление на режим, поддержка права Израиля на самооборону, требование, чтобы Тегеран никогда не получил ядерное оружие. Всё это действительно важно. Нельзя отрицать: в отличие от администрации Обамы, которая пыталась встроить Иран в региональный баланс через ядерную сделку, Трамп гораздо лучше понимает природу иранского режима как источника войны, террора и дестабилизации.

Но именно здесь и проявляется главная опасность. Даже когда американский президент действует против Ирана, он делает это не из израильской логики, а из американской. Для Израиля Иран – это экзистенциальная угроза: ядерная программа, баллистические ракеты, «Хезбалла», ХАМАС, исламский джихад, хуситы, шиитские милиции в Ираке и Сирии. Это не отдельные проблемы, а единая система удушения Израиля через кольцо прокси-войск.

Для США Иран – это серьёзный противник, но всё же элемент глобального баланса: нефть, Ормузский пролив, Китай, Россия, внутренние цены на бензин, выборы, рынки, отношения с арабскими государствами и желание показать дипломатическую победу. Поэтому американская политика легко переходит от угроз к переговорам, от ударов к сделке, от требования капитуляции к формуле, которую можно представить как «историческое соглашение».

Именно это мы видим сейчас. После демонстрации силы Вашингтон снова стремится превратить войну в управляемый дипломатический процесс. Трамп хочет показать, что он не только умеет бить, но и умеет заключать сделки. Для него это естественная логика. Но для Израиля вопрос состоит не в том, как выглядит сделка на пресс-конференции, а в том, уничтожена ли реальная способность Ирана восстанавливать ядерную программу, снабжать «Хезбаллу», вооружать хуситов, поджигать Сирию, Ирак и Газу, а в нужный момент снова окружать Израиль огненным кольцом.

Ливанский фронт показывает это ещё резче. Америка хочет прекращения огня. Израиль хочет, чтобы «Хезбалла» перестала быть армией Ирана на северной границе. Это не одно и то же. Прекращение огня может быть удобно Вашингтону, Бейруту, Парижу, арабским посредникам и даже Тегерану, если оно сохраняет основную силу «Хезбаллы» и лишь временно снижает интенсивность боевых действий. Для жителей Кирьят-Шмоны, Метулы, Шломи и других северных населённых пунктов такой результат не является миром. Это лишь новая пауза перед следующей войной.

Америка говорит о восстановлении власти ливанского государства. Но проблема в том, что ливанское государство десятилетиями не смогло и не захотело разоружить «Хезбаллу». Ливанская армия может занять позиции, международные посредники могут писать документы, дипломаты могут говорить о суверенитете Ливана. Но если «Хезбалла» сохраняет оружие, командование, связь с Ираном, подземную инфраструктуру и политическое право решать, когда Ливан вступает в войну, то речь идёт не о решении проблемы, а о её очередном замораживании.

Иран это прекрасно понимает. Для Тегерана Ливан – не отдельный фронт, а часть переговорной карты. Чем сильнее давление на Иран, тем больше он пытается использовать «Хезбаллу» как рычаг. Чем больше Вашингтон хочет сделки, тем больше соблазн отделить «иранский вопрос» от ливанского, а затем убедить Израиль принять временное урегулирование на севере ради более крупной региональной конструкции.

Но Израиль не может позволить себе такую роскошь. Если после огромной цены войны «Хезбалла» останется вооружённой силой на границе, если Иран сохранит способность восстанавливать ядерную и ракетную инфраструктуру, если Ливан снова будет объявлен «суверенным государством», не контролирующим свою собственную территорию, то это будет не победа, а отложенная катастрофа.

Именно поэтому нынешняя политика Трампа подтверждает главный вывод: даже самый дружественный американский президент остаётся президентом Соединённых Штатов, а не премьер-министром Израиля. Его задача – завершить войны так, чтобы это соответствовало американским интересам. Задача Израиля – завершить войны так, чтобы они не повторились в ещё более разрушительной форме.

Союз с США необходим. Но он не отменяет того факта, что в вопросах Ирана, Ливана и Газы Израиль обязан иметь собственную конечную цель. Не «снижение напряжённости», не «стабилизация», не «возвращение к режиму прекращения огня», а ликвидация тех военных возможностей, которые позволяют врагам Израиля снова и снова превращать временные паузы в подготовку новой войны.

Иран и Ливан показывают то же самое, что показала Газа: временное решение удобно дипломатам, но опасно для граждан Израиля. Вашингтон может позволить себе считать сделку успехом, если она снижает цены на нефть, успокаивает рынки и создаёт картину регионального порядка. Израиль может считать успехом только то, что реально уменьшает способность врага убивать израильтян через год, пять лет или десять лет.

Поэтому вопрос стоит не в том, поддерживать ли Трампа или спорить с ним. Вопрос глубже: готов ли Израиль уважать американский союз, но не растворяться в американской стратегии? Готов ли он сказать Вашингтону: мы ценим вашу помощь, но северная граница Израиля не может зависеть от обещаний Бейрута, а существование еврейского государства не может зависеть от очередной подписи Тегерана под очередным документом?

Именно поэтому Израилю нужен не разрыв с США, а взросление в отношениях с ними. Ребёнок зависит от родителя. Вассал зависит от покровителя. Союзник сотрудничает, но сохраняет право на собственное решение. Израиль должен стремиться именно к третьей модели. Американская помощь важна, но она не должна быть заменой собственной промышленности. Американские самолёты важны, но они не должны закрывать вопрос о самостоятельных технологиях. Американское дипломатическое прикрытие важно, но оно не должно превращаться в право Вашингтона определять, где проходит граница израильского выживания.

Здесь особое значение приобретает Индия. Не потому, что она завтра заменит США. Это невозможно и не нужно. А потому, что Индия предлагает другую модель отношений. Она не стремится быть покровителем Израиля. Она заинтересована в технологиях, совместном производстве, локализации, обмене опытом и создании собственных возможностей. В этом смысле индийско-израильское сотрудничество имеет значение не только как рынок, но и как стратегическая альтернатива монополии.

Индия, как и Израиль, живёт в окружении противников, для которых компромисс часто является не целью, а тактической паузой. Она имеет дело с Пакистаном, Китаем, исламским радикализмом, территориальными угрозами и необходимостью одновременно развивать экономику, армию и высокие технологии. У Индии нет иллюзий относительно природы силы. Поэтому сотрудничество с ней может строиться не на патронаже, а на взаимной пользе. Израильские системы ПВО, ракеты, радары, беспилотники и электронные компоненты уже встроены в индийскую оборонную архитектуру. Совместное производство создаёт не зависимость, а взаимную заинтересованность.

Для Израиля это особенно важно. Страна такого размера не может позволить себе оставаться стратегически одинокой, но и не может зависеть только от одного центра силы. Ей нужна система союзов и партнёрств: США как главный союзник, Индия как технологический и промышленный партнёр, умеренные арабские государства как ситуативные региональные партнёры, Греция и Кипр как восточно-средиземноморский пояс, Эфиопия, Сомалиленд и Кения – как элементы южного стратегического пояса, обеспечивающего выход Израиля к Красному морю, Азии и Африке, страны Восточной Европы как естественные союзники в понимании угрозы со стороны имперских и тоталитарных сил. Чем шире поле манёвра, тем меньше риск, что любой один партнёр сможет навязать Израилю решение, противоречащее его жизненным интересам.

Перед Израилем сегодня стоят три возможных пути.

Первый – инерционный. Оставаться в прежней системе: американская помощь, временные перемирия, периодические войны, отсутствие окончательных решений, надежда на то, что следующий раунд будет отложен. Это путь привычный, но он уже доказал свою несостоятельность. Он не устраняет угрозы, а переносит их в будущее, где они становятся дороже.

Второй – зависимая модернизация. Ещё больше американских технологий, ещё больше интеграции в американские производственные и политические механизмы, ещё больше гарантий – и ещё меньше свободы действовать вопреки чужой стратегии. В краткосрочной перспективе этот путь может выглядеть удобным. В долгосрочной – он опасен, потому что превращает силу Израиля в силу, разрешённую другим.

Третий путь – суверенный поворот. Он не означает отказ от союза с США. Он означает возвращение к принципу, без которого государство не может долго существовать в нашем регионе: Израиль должен сам определять свои конечные цели, сам производить критические средства своей обороны, сам формировать промышленный резерв, сам решать, когда война окончена, а когда временное прекращение огня лишь готовит следующую катастрофу.

Этот путь требует денег. Но ещё больше он требует изменения мышления. Израильская элита должна перестать путать тактическую изобретательность со стратегией. Ударить и уйти – это операция, а не доктрина. Ликвидировать командира террористов – это успех, но не решение. Разрушить туннель – это необходимо, но недостаточно. Победить в Газе означает не только уничтожить часть боевиков, а не допустить восстановления той политической, военной и социальной системы, которая сделала 7 октября возможным.

То же самое относится к северу, Иудее и Самарии, Ирану, Йемену, Сирии и внутренней безопасности. Враг наблюдает не только за тем, сколько объектов Израиль способен поразить. Он наблюдает за тем, способен ли Израиль довести войну до политического результата. На Ближнем Востоке половинчатая победа часто воспринимается как приглашение к следующей войне.

Газа стала очередным напоминанием, возможно самым дорогим, что временные решения в Израиле редко остаются временными. Временное перемирие превращается в постоянную угрозу. Временное международное управление превращается в новую форму давления. Временная зависимость от союзника превращается в привычку. Временный отказ от собственного производства превращается в структурную слабость. Временное нежелание принимать трудные решения превращается в стратегическую катастрофу.

Суверенитет – это не флаг, не гимн и не воспоминание о 1948 годе. Суверенитет – это способность в критический момент сказать «нет» даже другу, если его предложение опасно для твоего выживания. Это способность платить цену за собственное решение. Это способность заранее готовить армию, промышленность, население и экономику к войне, которую лучше предотвратить, но нельзя исключить.

Израиль не должен становиться антиамериканским государством. Это было бы глупо и вредно. Но он обязан стать более израильским государством – в смысле ответственности за собственную судьбу. Настоящий союз с Америкой возможен только тогда, когда Вашингтон видит перед собой не зависимого просителя, а зрелого партнёра, который умеет быть благодарным, но не готов обменять безопасность своих граждан на чужую дипломатическую конструкцию.

После Газы, Ирана и Ливана у Израиля больше нет права на стратегическую беспечность. Слишком многое уже было оплачено кровью. Вопрос теперь не в том, помогут ли нам союзники. Они помогут там, где это будет соответствовать их интересам. Вопрос в другом: готов ли Израиль наконец сформулировать свои интересы так ясно, чтобы никто – ни враг, ни союзник – не мог подменить их собственным планом.

История еврейского государства показывает: каждый раз, когда Израиль полагался прежде всего на себя, он выживал, побеждал и создавал новые возможности. Каждый раз, когда он пытался переложить ответственность на других, цена оказывалась выше ожидаемой. Газа доказала это на юге. Ливан доказывает это на севере. Иран доказывает это на уровне всей региональной стратегии. Теперь важно, чтобы этот урок не остался очередной истиной, которую все признают после катастрофы – и снова забывают перед следующей.