Яков Файтельсон | Что можно и чего нельзя достичь в ходе воздушной кампании?

На основе статьи на иврите, опубликованной на сайте Mida 01.03.2026

Иллюстрация: kontinentusa.com / AI

Авиация сама по себе не свергает режимы – но она может изменить внутренний баланс сил, от которого зависит судьба государства. Если центр в Тегеране утратит безусловный контроль над периферией, изменится не только внутренняя динамика Ирана, но и вся конфигурация угроз вокруг Израиля.

Перед Иерусалимом могут открыться два разных сценария – от осторожной нормализации с постидеологическим Ираном до формирования новой региональной коалиции сдерживания. Вопрос не в риторике, а в том, способен ли Израиль распознать момент стратегического сдвига и подготовиться к нему заранее.

При определённых условиях ослабление центра способно подтолкнуть периферию к открытому вызову.

В публичных дискуссиях постоянно повторяют: авиация не свергает идеологические режимы. Это правда. Но полуправда опаснее прямой ошибки. Опасны оба крайних вывода: и вера в “удар – и режим падёт”, и уверенность, что удары ничего не меняют.

Режимы рушатся изнутри – но не сами по себе. Они рушатся тогда, когда меняется внутренний баланс сил. Вопрос не в том, могут ли бомбардировки сами по себе демонтировать систему. Вопрос в том, способно ли устойчивое воздушное превосходство изменить соотношение центра и периферии так, чтобы политические расчёты внутри страны начали меняться.

Иран – не повстанческая группировка и не хрупкое квази-государство. Это полноценная государственная система с армией, КСИР и глубоко встроенным аппаратом контроля. Ожидать, что несколько волн ударов приведут к падению режима, – значит недооценивать устойчивость авторитарных конструкций. Но считать, что авиация ничего не меняет, – не меньшая ошибка.

Любой авторитарный режим держится не только на репрессии, но и на ощущении неизбежности. На убеждённости элит и общества в том, что центр способен в любой момент подавить любой вызов. Когда это убеждение начинает колебаться, меняется не риторика – меняется поведение.

Империи рушатся не от первого удара, а от утраты управляемости. Советский Союз не исчез в момент максимального внешнего давления. Он исчез тогда, когда союзные республики перестали верить в способность центра удерживать управление.

Иран построен вокруг централизованного персидского ядра, удерживающего под контролем неоднородную периферию: курдские районы, арабский Хузестан, Белуджистан, азербайджанские регионы. Это не этнографический перечень. Это зоны потенциального напряжения, которые десятилетиями удерживаются мобильностью силовых структур.

Пока Тегеран способен быстро перебрасывать силы, риск для периферии слишком высок. Но если устойчивое воздушное превосходство разрушает региональные командные цепочки, ограничивает подкрепления и осложняет логистику, меняется сама логика системы. Сужается радиус контроля. Расширяется пространство для манёвра. Ослабевает образ абсолютной управляемости.

Это не означает автоматического восстания – это означает изменение расчёта риска.

Для Израиля это вопрос не теории, а масштаба и темпа будущей конфронтации. Иранская способность проецировать силу на северном фронте через «Хезбаллу», в Сирии через шиитские формирования, на юге через поддержку ХАМАСа и в Красном море через прокси-структуры напрямую опирается на устойчивость центра в Тегеране.

Государство, полностью контролирующее свою периферию, способно системно экспортировать давление вовне. Государство, вынужденное удерживать равновесие внутри страны, неизбежно сокращает внешнюю активность.

Даже частичное ограничение внутреннего манёвра – уже стратегический эффект. Но стратегическая картина не исчерпывается лишь ослаблением Ирана. Если внутренняя управляемость центра действительно начинает давать сбой, возможны два качественно различных исхода.

Первый – трансформация самой иранской системы. История Ирана не начинается в 1979 году. До исламской революции Тегеран был частью региональной архитектуры, в которой Израиль и Иран исходили из совпадения стратегических интересов. В случае смены элит или пересмотра приоритетов новый иранский курс может сделать ставку на экономическую нормализацию, снижение санкционного давления и отказ от экспортной идеологии.

Для Израиля главным индикатором реальности изменений стала бы не риторика, а практическое прекращение системного давления на северном и южном фронтах. Это был бы не союз в романтическом смысле, а стратегическое перераспределение интересов, меняющее весь региональный баланс.

Но существует и иной вариант.

Если Иран сохраняет экспансионистский вектор или переходит в состояние хронической внутренней нестабильности без конструктивной трансформации, тогда логика безопасности региона смещается к формированию более широкой сети сдерживания вокруг Израиля.

На северной дуге уже существует стратегическое партнёрство с Азербайджаном. Усиление автономных курдских структур – прежде всего в Ираке, а при изменении региональной конфигурации и шире – повышает значение буферных территорий при ослаблении центра в Тегеране.

Южная дуга через Красное море и Африканский Рог уже опирается на сотрудничество с ОАЭ и Бахрейном. Она может быть дополнена укреплением связей с южнойеменскими структурами и Сомалилендом, контролирующими ключевые морские коммуникации. Дополнительными узлами становятся Эфиопия и Южный Судан. Речь идёт не о перекройке границ, а о формировании сети стратегических опорных пунктов от Каспия до Баб-эль-Мандеба.

К этой системе должен добавиться восточный элемент – Индия.

Индия – не периферийный партнёр. Это восходящая держава с совпадающими интересами в сфере морской безопасности, технологий и противодействия ревизионистским режимам. Структурированный стратегический контур Израиль–Индия, связанный через Персидский залив и Красное море, расширяет глубину израильской безопасности и встраивает его в более широкую индо-средиземноморскую конфигурацию.

В таком варианте Израиль становится не просто участником баланса, а его системообразующим центром – узлом координации безопасности, разведки, логистики и энергетических маршрутов.

Серьёзные государства реагируют на структурную неопределённость не ожиданием, а строительством устойчивых сетей.

Оба сценария различны по логике и последствиям. В первом случае возникает шанс на исторический разворот и постепенную нормализацию отношений с постидеологическим Ираном. Во втором – формируется новая конфигурация регионального сдерживания.

Отправная точка у них одна: сохраняет ли центр в Тегеране безусловную способность контролировать периферию и, опираясь на этот контроль, проецировать силу вовне?

Если центр в Тегеране сохраняет полную управляемость, регион останется в режиме затяжной конфронтации. Если управляемость будет ограничена – начнётся перераспределение сил, приоритетов и союзов.

Переломные моменты не объявляются заранее. Они становятся очевидными только постфактум – когда одни государства уже адаптировались, а другие продолжают действовать по вчерашним расчётам. Главная стратегическая ошибка – не в выборе сценария. Главная ошибка – в неспособности готовиться к обоим одновременно.

Израиль не может позволить себе стратегической инерции. Он обязан заранее выстраивать две линии действий: прагматическую модель взаимодействия на случай трансформации Ирана и жёсткую архитектуру регионального сдерживания на случай сохранения экспансионистского курса. Стратегия требует институциональной гибкости, разведывательной глубины и политической решимости.

История редко предоставляет вторую возможность для корректировки курса. В такие периоды решающим становится не количество нанесённых ударов, а способность распознать изменение ключевой переменной – управляемости центра – и действовать быстрее, чем баланс восстановится.

В такие моменты измеряется стратегическая зрелость государства. Именно здесь проходит граница между реакцией и стратегией. Речь в конечном счёте не о воздушной кампании, а о том, меняется ли фундамент системы. Когда меняется фундамент, нейтралитет невозможен: либо ты формируешь новую конфигурацию силы, либо она формируется без тебя. В истории Ближнего Востока цена опоздания оказывается выше цены риска.