Высоцкий перед чертой: скрытый идеал и маяковская лесенка

Памяти Марины Влади

Владимир Высоцкий и Марина Влади. 1971 г.

Мне очень жаль, что у меня не писательская память. Как бы хорошо сейчас – как описывал Булгаков – увидеть сцену в уменьшенном масштабе, и на ней, как меня удивила умиравшая от рака мать одноклассника. – Она вдруг становилась обуреваема надеждой выздороветь. Это, наверно, вообще такое свойство умирающего человека, если вспомнить «Шестую симфонию» Чайковского. Волны жизни на него накатывают и накатывают… Но в общем, он понимает, что умирает.

По последнему стихотворению Высоцкого Марине Влади видно то же.

И снизу лёд, и сверху –

маюсь между:

Пробить ли верх иль

пробуравить низ?

Конечно, всплыть и не терять

надежду!

А там – за дело в ожиданьи виз.

Лёд надо мною –

надломись и тресни!

Я весь в поту, хоть я не от сохи.

Вернусь к тебе, как корабли

из песни,

Всё помня, даже старые стихи.

Мне меньше полувека –

сорок с лишним, –

Я жив, двенадцать лет тобой

и Господом храним.

Мне есть что спеть,

представ перед Всевышним,

Мне есть чем оправдаться

перед Ним.

11 июня 1980

Возможно, такое и с уходящей любовью. И, возможно, похоже у Марины Влади с порывами надежды, что можно её любимого Володю всё же вытащить и из наркозависимости, и из любви к сопернице (потому Марина и порвала с сыном Высоцкого, участвовавшим в создании фильма «Высоцкий. Спасибо, что живой», где певец – наркоман). Потому она подумала, что последнее стихотворение поэта ей – любовное.

А я смею предложить другое объяснение, исходящее из мнения, что к концу жизни Высоцкий сменил идеал типа трагического героизма, на христианоподобный идеал благого для всех сверхбудущего.

Сразу скажу, что, думаю, за мою версию говорит вдруг появление Бога у атеиста Высоцкого. Тип идеала – это не идеал. Их, христианоподобных, много: и маньеризм, и символизм. Идеал коммунизма давно стал сверхисторическим, пройдя фазу типа Высокого (идеал в историческом будущем будет достигнут), а потом Позднего Возрождения (последнее я широко называю трагическим героизмом, его исповедуют верящие, как дети, в исполнение завтра, фигурально выражаясь, как высоцкое: «Вот-вот и взойдёт»).

Высоцкий засёк за собой эти волны порываний к жизни при в общем умирании, и, зная, наверно, случай Павлова, решил его повторить в стихах. А Павлов умирал под отчёт ученикам о своих предсмертных ощущениях: как холодели руки, как мутнело в глазах…

Этот идеал, христианоподобный, проявление сверхисторического оптимизма. Меня беспокоит только одно: насколько подсознателен этот идеал у Высоцкого в данном стихотворении? Насколько осознаваем? Подсознательность должна проявиться в какой-то странности. Может, лесенка Маяковского?

Глянем на черновик. Черновик (а беловика нет) показывает, что на самом деле читать стихотворение надо иначе, чем я скопировал выше.

и снизу лёд, и сверху –

маюсь между

пробить ли верх или

пробуравить низ

конечно всплыть и не

терять надежду

а там – за дело,

в ожиданьи виз

лёд надо мною –

надломись и тресни

я весь в поту, как пахарь от

сохи

вернусь к тебе, как корабли

из песни,

всё помня, даже старые

стихи

мне меньше полувека –

40 с лишним

я жив, 12 лет тобой

и господом храним

мне есть что спеть,

представ перед всевышним

мне будет, чем ответить перед

ним

Что точно – это никаких заглавных букв. То есть никакой религиозности. Только одна точка – почти нет знаков препинания. А как маяковская лесенка?

Сперва мне показалось, что Высоцкий лесенку никогда не применял, а здесь она возникла просто из‑за нехватки ширины листка. Но я заметил, что строка с «сохой» рождалась как принципиально лесеночная, с обрывом после «от». Я не сразу, но всё-таки увидел, что «от» написано во втором варианте (на второй строке) второй раз. А ведь поначалу казалось, что эта вторая строка — редкая строка, написанная без лесенки. Нет. Оказалось, что и она рождалась с лесенкой. Тогда я обратил внимание на строку (не оставленную), целиком написанную явно без лесенки. Это: «Я жив, тобой и господом храним». Но Высоцкий её такой не оставил. Даже нарушив пятистопность ямба всего стихотворения. Он вставил: «12 лет». И ямб из пятистопного превратился в семистопный.

Но!

Тем самым всё стихотворение стало не силлабо-тоническим, а тоническим (с пятью ударениями в строке). Стихотворение стало маяковским не только из-за лесенки. То есть про странность для времени создания я угадал. А это признак подсознательности идеала автора.

Что выражал тонический стих у Маяковского? – Футуристическое воспевание Прогресса (в его случае – революции), – Прогресса, который не идеален и приходится его воспевать как бы до боли закусив губу – корёжить принятое стихосложение. Сперва он ужаснулся тому, что с поражением революции 1905 года он, бывший большевистским агитатором, но, дважды арестованный, поведенчески совпал с предавшими революцию мещанами, с чем он бы справился, если б революция возобновилась, а она не возобновлялась и не возобновлялась. И он рвал и метал. Потом, придя, она оказалась возглавленной не анархистами, а централистами. И он опять рвал и метал. И так – до самого самоубийства, которое, в силу сказанного, случилось, может, не по бытовой причине. А не умри он так рано, ему б пришлось менять идеал, как Высокому.

Высоцкий подсознательно был за настоящий социализм (с отмирающим государством; когда отомрёт – наступит коммунизм). Он думал докричаться до уснувшей после окончания войны гражданственности народа. А шиш. Сколько он ни надрывал голос, народ не просыпался, воспринимая его просто как открытую форточку в душной комнате. И он сорвался в исповедование логически следующего идеала.

Но вот, умирая, при очередной волне оживания, ему, не пользовавшемуся средствами Маяковского (очень уж он верил, что народ проснётся – надо было быть народом принятым), вдруг захотелось крикнуть и по-маяковски. Что он сперва не вполне осознал, пока не перешёл на тонику.

А покойной ныне Марине Влади было лестно, что она послужила опять вдохновением своему любимому.

Соломон Воложин