Владимир Соловьев | PATRIOTISME DE CLOCHER

На злобу дня
Владимир Соловьев, Нью-Йорк

PATRIOTISME DE CLOCHER
из романа-трактата «КОТ ШРЁДИНГЕРА»

В Петербурге жить что лежать в гробу.
Мандельштам                 

– В этих играх втроем было что-то противоестественное, – говорит она. – Жюль и Джим. Только вместо Парижа – наш Город. Хотя, конечно, круть.

Да, фоном был Град Петров. Только фоном активным, действующим, чтобы не сказать агрессивным. Умышленный? Или злоумышленный? Умышленно-злоумышленный Город. Ни в одном другом наш сюжет бы не состоялся. С самого своего основания – противопоставление стране – вплоть до нашего времени – противостояние со страной, победа Города над страной, поглощение малым бóльшего. Внутри одного круга находится другой еще больше. Победа если не Пиррова, но все-так сомнительная: Город заглотал больше, чем смог переварить. А отсюда уже политическое несварение и сопутствующие недуги.

Поиски аналогов в мировой истории: до италийских городов-республик от греческих городов-полисов (в обратном порядке). Нет, не Афины и не Спарта с их политической противоположностью и военной распрей не на жизнь, а на смерть, а скорее обреченные Фивы с изначальным, с основания, первородным грехом и преследующим роком. Или беспрецедент – нет аналога? То, что ни с чем не сравнивается, не существует?

Иностранный Город в родной стране? А хотя бы и так. Смена матриархальной матрицы на патриархальную. Взамен стране, пришло государство, вместо родины – отечество: отечество славим, которое есть, но трижды, которое будет. Хотя начало этому положил еще строитель чудотворный триста лет тому, издав указ, дабы отныне и во веки веков заменить родину на отечество. Маскулинность vs фемининность. Тогда эта маскулиная подмена не привилась, зато теперь, в пределах нашего Города и прилегающих к нему земель, была предпринята новая попытка: долой матриархию!

Прожектерство? Волюнтаризм? Вызов Города (мужик) Столице (мужичка)? Противоборство двух столиц – старой и новой, пока новая не подмяла под себя старую, но потом старая взяла реванш, оставив наш Город с носом, но и с тайными амбициями, которые я с его помощью попытался материализовать. Думал ли я тогда об идеологической экспансии Города на всю страну? Смена парадигм? Программа-минимум и программа-максимум? Политическая изнанка художественной затеи? Имперская закваска в ретро-проекте? Невозможность реставрационных осуществлений без административного рычага? Перспективы: краткосрочная и долгосрочная? Он мыслил завтрашним днем, я – вечностью. Потом рокировка, и мы поменялись местами.

В параллель нашему местному сюжету шла утечка мозгов из Города в Центр, миграционная экспансия Города в столицу, перекачка административных кадров и создание политической мафии, сплошь, за редкими исключениями, выходцев из нашего Города. Выдвиженцы и назначенцы. Узница кадров. Кадры решают все. Микро и макро, в чем-то подобные друг другу. Тот же принцип отрицательной селекции. Одновременно с худшими, город покидали лучшие: прежде в столицу, потом за бугор, когда столица если не уподобилась Городу, то брала с него пример. Типа соревнования, наш Город побеждал метрополию с большим отрывом. Синдром Фукидида, который всегда считал, что противостояние между восходящей и нисходящей державой заканчивается войной?

– Круть? – переспросил я.

– Жесть!

– Это тебе жесть. Ты забыла, что ты вытворяла перед нами? Выше крыши. Одни твои уличные стриптизы по ночам чего стоят!

– А помнишь, когда я уже была голой, а Дворцовый мост стали разводить, и я танцевала на вертикальной стене. Как Фред Астер.

Еще бы не помнить!

– Запросто могла убиться.

– Зато какой восторг! А как вы оба полезли по этому эрегированному чудовищу, чтобы меня спасти. Могли убиться все трое. А кончилось благополучно – в милицейской кутузке, куда нас увезли в воронке за нарушение общественного порядка. Какая была у нас с тобой ночь в том милицейском закутке под лестницей среди шлюх и воришек! Жаль без секса!

– Ты забыла, почему мы остались там с тобой вдвоем, а его выпустили?

– Так хорошо же, что без него.

Это было первый раз, а потом бессчетно, когда он отрицал за собой какую-либо вину. Когда он пошел в политику, это стало его наоборотным знаком качества. А тогда я с ним согласился – мы-то с ней отобьемся, а его могут турнуть из школы. В автозаке договорились. А в милиции я подтвердил его показания – что он не лез на вздыбленный мост, когда она устроила там «откровенные танцы», как стыдливо было указано в протоколе, а ждал нас внизу. На самом деле он вскарабкался быстрее меня и успел даже, рискуя, схватить ее комбинашку с противоположной стороны моста, которая, медленно, как во сне, удалялась от нас.  Остальная одежа сгинула в водичке. Мужество неведения? Modus mortis vs. modus vivendi? Я еще не раз выручал его, чтобы не портить ему биографию – он воспринимал всё, как должное. Я – тоже. Я списывал всё на его детские комплексы.  

огда-то это были мои одинокие прогулки по любимому-нелюбимому Некрополису, я знал этот Город назубок, как драму Шекспирову, потом с моей сопливкой, над которой взял любовное шефство, не решаясь ее трахнуть ввиду несовершеннолетия, а еще потом нас стало трое, и лирические прогулки превратились в ознакомительные – я приучал моего подопечного к Городу, во главе которого ему суждено было стать. Тогда, правда, ни он, ни я так далеко не метили, но кой-какие тайные если не замыслы, то помыслы у меня наличествовали. А у него?

Чем ниже планка, тем меньше разочарований – из его жизненных правил на каждый день, а потому полагал счастливейшими на земле людьми датчан с отсутствием у них великих притязанием. А Гамлет?  А сам Губер? Ну, конечно, лукавил и парил выше звезд в своих недоосуществленных экстремальных мечтах. Забегая вперед, эта его практическая установка на усредненность и негативный отбор определили и его кадровую политику, когда он окружил себя сплошь серятиной и убожеством, выбраковывая мало-мальски одаренных, оригинальных, а тем более амбициозных людей, которые выпадали в осадок: Повсюду ходят нечестивые, когда ничтожные из сынов человеческих возвысились, как определил один поэт этот отрицательный кадровый отбор в Псаломе Одиннадцатом.

Есть люди, которые предпочитают услуги продажных женщин. Так и он приближал к себе только тех, кто не просто был обязан ему служебным возвышением и прибылью с доходного места, но без него утратили бы все, что приобрели, ввиду неадекватности должности, которую занимали. Не меритократия, но непотизм – отбор чиновничества шел исключительно в зависимости от безоговорочной, беззаветной лояльности городскому голове. Я бы обозначил эту тенденцию как аристоцид и меритофагию – уничтожение лучших. В остатке – неадекваты.

Само собой, эта кадровая деградация совместно с выдавливанием из Города лучших особей не могла не сказаться на остатных горожанинах и привела к ухудшению городской породы в целом. А применительно ко всей стране? Когда с захватом Центра нашими, исходящие из Города моральные миазмы распространились на все государство?  

– Несчастна страна, у которой нет героев…

– Нет! Несчастна страна, которая нуждается в героях.

Это понятно Брехт, а вот за сто лет до него мой любимый русский прозаик англоман и юдофил Лесков в «Русском тайнобрачии»:

– Ишь вы, захотели еще при наших порядках геройства! Героев, сударь, вообще на свет родится не много, да много-то их и не нужно, а особенно на Руси их не требуется. У нас ведь их не жалуют. И знаете, через что?.. Хлопотно с ними.

Да, я принадлежу к бесслезному, жестоковыйному народу, с которым скучать не приходится, пусть его история несколько однообразна, с циклическими повторами, все

меняется ежеминутно, но ничего не происходит, как, соскучившись, выразился наш лучший историк.

Ну, само собой, государственная и народная история движутся за редчайшими исключениями в параллель, не пересекаясь и даже не соприкасаясь. А имперские вспрыскивания нашего Губера в народное – инородное – тело не в коня корм, пусть не тешатся. Народ наш, и без того не принадлежа к самым искренним и правдивым на земле, тут и вовсе изолгался на корню в этой экстремальной, двуличной и чреватой ситуации, навсегда распрощавшись с невинностью и чистотой, если когда и обладал ими, в чем сомневаюсь, сужу по себе.

Однако именно в имперский период, обозначенный именем нашего когда-то великого, а теперь захолустного Города, когда он был столицей империи, в его недрах возникла великая культура, начиная с Ломоносова и Державина, пока Город не исчерпал свое историческое значение, столица была перенесена в Москву, а отдельные индивидуальные вспышки относятся к числителю, который никак не был поддержан знаменателем. Город впал в прострацию, упадок и ничтожество, и моя попытка восстановить его былую славу и историческое значение кончилась самым плачевным образом, в чем нет моей вины – и есть моя вина.

Зловещее предзнаменование еще петровских времен – Петербургу быть пусту – осуществлялось в прошлом веке с какой-то неукоснительной последовательностью, особенно во времена революций, войн, блокады и партийных чисток. Однако при последних кремлевских вождях опустошение города носило более, что ли, вегетарианский характер. Ну, во-первых, выдавливание из Города в столицу или за бугор самых талантливых, а то и просто энергичных индивидуумов и соответствующая замена их амебами. Все равно кто – чиновник или поэт, но их длительное существование в качестве подручных городской власти на службе разных господ привело к созданию особого биологического подвида, надежной опоры для нового Губера.

Помню, в самом начале его головокружительного пути на верх я дал ему, смеха ради, американскую статью «In praise for the mediocrity», которую он воспринял на полном серьезе и защитную позицию перевел в агрессивную – апофеоз второ- и третьесортности. Mediocracy vs Meritocracy. Чтобы не разочаровываться, надо снизить планку – его мем, который он, однако, не относил к самому себе, а только к своим   субординатам.

Опять-таки это я рассказал ему о современных клеротерианцах, которые отстаивали древнегреческую доктрину жеребьевки, противопоставляя ее выборной системе.

– В смысле, каждая кухарка может управлять государством? – свел он древний принцип к большевистскому, однако взял его на вооружение и при случае козырял этим греческим словцом.

В настоящем необязательно случается то, что происходило в прошлом. Беспрецедентный виток истории. Мы смирились с тем, что живем в антиутопии, которая прежде, до нас, считалась литературным жанром. Тогдашнее мое гайдство обернулось гадством, учитывая последствия. Вот почему место краеведа заступает не ландшафтовед и не этнограф, но антрополог: несмотря на многочисленные чистки, тотальное уничтожение целых страт населения, смертоносную блокаду, миграционные волны, полную смену одного населения другим, коренных горожан днем с огнем – несмотря на, а может отчасти поэтому Город можно и надо считать гомогенным, с определенным если не генотипом или архетипом, то кодом его народонаселенца, ибо в Городе была выведена особая порода людей, а мигранты быстро ею абсорбировались и в следующем поколении становились неотличны от аборигенов, тоже без году неделя. Ну да, плавильный котел – позаимствуем эту идиому из американского лексикона. Именно порода, на этом я настаиваю, а не национальность, как определяют свою целокупность патриоты этого трижды переименованного города, пользуясь клишированным анкетно-паспортным совкизмом. Моя цель – создать тройной психоаналитический портрет: деспота, Города и народа. И каждый этот портрет будет отчасти автопортретом – иначе как через себя, путем перевоплощения и отчуждения, умом Россию – тьфу, Город – не понять.

Прошу не относиться к моей обмолвке фрейдистски как к очепятке и прочим парапраксисам и не искать в моем трактате аллегорий. Город есть Город, а Россия есть Россия. Даже живая речь у нас в Городе иная, чем по стране, тем более в столице –правильная, окультуренная, филологическая, классическая – одним словом, мертвоватая. Вплоть до таких, казалось бы, мелочей: парадный подъезд мы называем парадной, проездной билет – карточкой, ластик – резинкой, салки – пятнашками, белый хлеб – булкой, бордель – поебликом, а вместо «к нам сегодня придут Вова с Леной» – «к нам придут Соловьевы». Чтó речь, даже быдло, главная опора нашего Губера и объект его патриотической и милитаристской пропаганды, – у нас в Городе окультуренное, с претензией. Даром что ли столица русской провинции, которая стала кузницей кадров столицы официальной, а те там омосковились, почили на лаврах, коррумпировались и, сосредоточившись на распилах и откатах, стали невосприимчивы к национальным идеям, которые, однако, падали на благодатную почву в нашем историческом Городе и в люмпен-провинции, чьим богатством была бедность. Вот почему глухая поначалу оппозиция становилась все более артикуляционной. И возглавлял ее наш Город, колыбель всех революций в стране, включая обе-две последние контрреволюции – сначала с переездом в Центр бюрократической элиты нашего Города, а теперь вот в самом Городе во главе с нашим Губером. LÉtat, c‘est moi, но с русской поправкой. Да, воспринимал Город как свою вотчину, а в потенции, при росте его популистской популярности, и всю страну, отождествляя ее с самим собой: сакрализация власти.

Вот почему – забегая сюжетно вперед, а хронологически, наоборот, назад – с сообщением о его внезапной смерти власти, находясь в растерянности, припозднились, хотя никакой власти в Городе уже не было, да и сам Город-Государство под сомнением, потому как не только он с его вотчинным сознанием отождествлял Город, а потом и всю страну с самим собой, воспринимая ее с телеэкрана, но и народонаселение, получая инфу из того же аудио-видео источника, не воспринимало Город и Государство иначе, как сквозь призму его восприятия. Чтобы Город в его приснопамятную эпоху подменил и подмял под себя всю страну? Не территориально, само собой, а политически, идеологически, психологически и антропологически. Вот я и говорю об особой породе людей, выведенной за несколько столетий существования Города.

Считать эту породу возрождением либо, наоборот, вырождением, изъяном, пороком, порчей русской нации – зависит оттого, как посмотреть. Однако, как ни смотри, этой человеческой породе грозит не демографическая, но антропологическая катастрофа. И вопрос не как ее избежать, а возможно ли ее избежать? Вот где произошел раскол мнений. Не оптимисты и пессимисты, а идеалисты и фаталисты. Я принадлежал к первым, пока под давлением обстоятельств не перешел в противоположный стан. Еще не фаталист, но уже пессимист.

А кончилось та наша ознакомительная прогулка ночным заплывом с пляжа Петропавловсой крепости. Голышом – понятно, по чьей инициативе. Он колебался, она сама стянула с него трусы. Стыд? Если стыд, то впрок – чтобы не снизить будущий имидж и не оказаться в роли голого короля до того еще, как он станет королем. Зато он первым бросился в воду. Типа необъявленного соревнования, которому я – в отличие от него – не придавал значения, хотя поначалу вырвался вперед, но все время беспокойно оглядывался на мою девушку, которая поотстала от нас. И тут мимо меня, как метеор, пронесся наш будущий Губер. По натуре я спринтер – еще одна причина, почему я потерял всякий интерес к состязанию и вернулся к моей дрожащей девочке. Вышли на берег, было прохладно, оделись и вглядывались вдаль, но его и след простыл. Прошло, наверное, около часа, а его все не было. Мы беспокоились, хотя по разным причинам. Теперь я думаю, что лучше бы он тогда утонул. Лучше не только для всех нас, но и для него. Альтернативная реальность – что бы тогда случилось с Городом? Как не ко времени сменились времена Леонида Либкинда – вот стих, который я предпочитаю Временам, которые не выбирают.

Не тогда ли пришла ему в голову идея крещенских купаний, последнее из которых, возможно, и свело его в могилу, когда он схватил двустороннее воспаление легких (один из вариантов)? Став Губером, он регулярно, рутинно и прилюдно, с синхронным показом по ящику, участвовал в праздновании Крещения Господня в качестве моржа у Петропавловки, демонстрируя граду и миру свой моложавый безволосый торс. Почти голый – в модных, в обтяжку, итальянских плавках, которые ему подарил в комплекте других спортивных аксессуаров Понтифик во время их церемониальной встречи в Ватикане. Скинув на руки телохранителей японский с огнедышащим драконом халат и перекрестившись, он бросался вниз головой в прорубь и не сразу выныривал, вселяя беспокойство в сердца одних и надежду в сердца других. Его выход из воды торжественно отмечался пальбой из пушек с Нарышкина бастиона.

В тот последний раз у него на лице была гримаса отвращения и обреченности, но он выполнил весь ритуал без запинки, хотя вынырнул быстрее, чем прежде, хватая открытым ртом ледяной воздух, как рыба. Вид у него был жалкий и его было жалко – такое ощущение, что и ему самому. И то сказать в ту ночь мороз стоял крещенский. Беря реванш, на следующий день он появился как ни в чем не бывало, свежий, как огурчик с пупырышками, на церемонии на Марсовом поле, которую показывали все городские телеканалы, а выборочно, фрагментами – и на всю страну. Пронесло, думали многие – и те, кто опасался за его жизнь, и те, кто желал ему смерти. С тех пор, однако, он надолго исчез вплоть до появления сообщений о его безвременной кончине.

Вы жили когда-нибудь в нашем Городе? Нет, не пару дней или неделю, а хотя бы год, не говоря про ПМЖ? А на кладбище ночью ходить боитесь? Так вот, это одно и тоже – ночью ходить на кладбище и жить в Городе. И дело здесь не только в гебистах, которых на душу населения по сравнению с московской нормой и в самом деле преизбыточно: Deep State. Но я так думаю, что это с самого начала начал нашего Града повелось. Жители привыкли и другого не представляют, а кто вырвался, тоскуют и ностальгируют, как Шильонский узник по тюрьме.

Продолжая сериал книг известного русско-американского писателя Владимира Соловьева, издательство Kontinent Publishing вслед за «Закатом Америки» и «Богом в радуге» выпускает его новую книгу «ПО МОСКОВСКОМУ ВРЕМЕНИ. Русские истории с еврейским акцентом». 565 страниц. Цена книги с автографом автора – $26 (включая пересылку). Чеки направлять по адресу:
Vladimir Solovyov
144-55 Melbourne Avenue, Apt. 4B
Flushing, NY 11367