Владимир СОЛОВЬЕВ-АМЕРИКАНСКИЙ | ЖИДОРЕЦК: МАЛЬЧИК СУДЬБОНОСНОЕ ЛЕТО – 1952

Вот гости разбредаются в хмелю.

Наедине сестра с любимым остается.

И то, что видел я под сенью этих крон,

Навеки станется моею тайной.

Татьяна Ананич. Papyrus Turin 1966, III

И это все в меня запало

И лишь потом во мне очнулось!..

Давид Самойлов

Александр Тышлер. Лунный свет

Он никогда не был в пионерских лагерях, бог миловал, родаки ради него снимали дачу в Сестрорецке, прозванном местными жителями Жидорецком, впрочем, беззлобно, потому как летний доход от дачников в разы превышал годичный от официальной работы в основном на петровских времен оружейном заводе имени Воскова, куда он особенно любил по пандусу съезжать на велике, а потом на инерции, не крутя педали, въезжать наверх с другой стороны.

Напротив завода было озеро под названием Разлив – от пристани ходили прогулочные пароходики к шалашу Ленина, где он однажды был с отцом и где папа прокололся, когда спросил гида, почему она не упоминает Зиновьева, который составлял Ленину компанию – оба скрывались здесь от властей. Папа был не то чтобы смел, а легкомыслен – черта, которую унаследовал его сын. Когда они снимали очередную здесь комнату, где висели икона и портрет Сталина, папа, вручая хозяйке задаток, сказал:

– А это снимите.

– Чем вам мешает икона?

– Икону можете оставить.

А потом всю ночь метался в постели в ужасе и отчаянии от своего легкомыслия: шел 1952 год

Вождя папа люто ненавидел и смертельно боялся. Хотя когда-то недолго служил в его кремлевской охране – не в личной, а в массовке. Был какой-то из главных советских праздников, в Колонном зале собрались рабочие, крестьяне и интеллигенция, но, присмотревшись, папа начал узнавать по общей столовой сослуживцев. Сам он был одет под крестьянина, учитывая его местечковое происхождение и совсем нетипичную физию.

В качестве охранника папа был на подхвате, хоть и пограничник, но погранвойска входили в ведомство НКВД и у папы даже был нагрудный знак и удостоверение на него за подписью Берия. Странный это был значок – овал с эмблемой серпа и молота внутри, а сверху вниз, залезая за границы овала, знаменитый карающий меч революции. Мальчик воспринимал его карающим в буквальном смысле: когда отец, приходя с работы, брал его на руки, прижимал к груди и зацеплял, царапал карающим мечом этого нагрудного значка, и конце концов мальчик своей одеждой, отцепляясь, согнул острое лезвие ненавистного ему меча.

Собственно, и Сестрорецк был выбран вовсе не из-за глубоководного, опасного, с бурями озера Разлив и даже не из-за мелководного Финского залива на противоположной стороне, а по пограничной памяти папы: он служил здесь на границе с Финляндией, которая проходила по Сестре-реке (потому и Сестрорецк), а потом началась война с белофиннами, и свой первый орден – Красного Знамени – отец получил за участие в ней, когда русские, положив на эту войну миллион трупов, оттяпали от Финляндии 12%

ее территории. И теперь вот новый кремлевский вождь ссылался на эту войну как на прецедент, надеясь на тот же результат: миллион пушечного мяса и дюжина процентов украинской земли.

Выношу за скобки: став писателем, мальчик описал свое детство в горячечном исповедальном романе. А здесь про то, что он почему-то упустил или сознательно опустил – про судьбоносное сестрорецкое лето 1952 года, хотя, понятно, самого этого слова в речевом обиходе тогда еще не было. Исторически судьбоносной была весна следующего года, но автора сейчас интересует судьба не страны, а означенного, пусть и безымянного мальчика, которая определилась на всю его последующую до самой смерти жизнь именно этим летом в Сестрорецке в тридцати семи километрах от Ленинграда, бывшего и будущего Санкт-Петербурга, в котором мальчик так и не побывал, став натурализованным гражданином США и никогда не испытывая ностальгии по географической родине, потому как, пересекши океан, увез с собой все самое сокровенное из своего прошлого в памяти, которую активировал и материализовал в своей прозе. За единственным исключением лета 1952 года, которое затаил в себе по сознательному или бессознательному умолчанию с самим собой.

Само собой, знаки судьбы, явленные ему тем летом, если не были им амнезически напрочь забыты, то не осознаны ни тогда, ни позже – никогда, почему автору и приходится идти на беспрецедентный эксперимент, пытаясь извлечь эти знаковые знаки из подсознания мертвеца. В помощь мне наше с мальчиком знакомство с нашего общего с ним школьного детства с первого по пятый класс, когда родители в погоне за длинным рублем увезли его из Ленинграда в Воркуту, и по жизни – взрослой уже здесь в Америке, с редкими встречами: мы жили в разных концах Америки, я на Атлантическом, а он на Тихом океане, зато в рутинной виртуально-емельной связи. Оба были долгожителями, но так случилось, что я его пережил. Вот почему мою литературную задачу воспринимаю, как долг перед покойником.

Начать с того, что именно в этот год и именно здесь в Сестрорецке мальчик однажды совершенно случайно встретил – представьте себе! – свою будущую жену, с которой они в городе жили на одной улице и были шапочно знакомы, но через пару лет мужские и женские школы объединили, и они оказались в одном классе, когда и началась безнадежная любовь мальчика к этой диковатой застенчивой интровертке, погруженной в самое себя без контакта с окрестным миром – только через музыку и литературу. На последнем они и сошлись – платонически. Мальчик так боялся потерять что промеж них было, что не решался к ней прикоснуться, и она первая его поцеловала и убежала. Как они в конце концов сделались, уму непостижно. Моему по крайней мере. Однажды он посетовал, что хоть жена его, наверное, и любит, но не так сильно, как он ее, но уже в следующей емеле отказался от своей жалобы: «Одной любви должно хватить на двоих».

При всей их разноте и постоянных спорах и ссорах, у них сложилась семья и даже родилась девочка, похожая, к великому его сожалению, на него, а не на нее. «Твои еврейские гены победили» – ее объяснение, а сама она всю жизнь жалела, что у них девочка, а не мальчик. Однако, что моему уму постижно, а заодно и с его слов, что девочкой для него осталась его девочка, да она и не обабилась с возрастом. Или это он своей любовью и регулярным сексом поддерживал в ней не только девичий статус, но и физическое девичество? Он так и называл ее девочкой, когда они уже были в летах: «Не хочу, чтобы ты взрослела». На что она однажды резко ответила: «Я не взрослею, а старею. Ты, что, позабыл глаза надеть?» А он видел ее не глазами, а третьим, внутренним оком, каким увидел ее мальчиком в Сестрорецке, когда они еще учились в разных школах: он в мужской, она в женской. Это я уже говорю не с его слов, а от себя, извлекая это знание из подсознания покойника. Зато с его слов я знаю, что каждому их соитию он несказанно удивлялся, будто в первый раз. Это и было для него каждый раз в первый раз и однажды в самый последний момент произошла заминка, и он не просто думал, а прошептал вслух:

– Неужто это щас случится на самом деле?

Он до сих пор не верил своему счастию и боялся его потерять.

Из этой базовой причины проистекали разные следствия, о которых он сам писал в своей любовной прозе. Еще одно относится к психоаналитическому ведомству, хотя не уверен, что замечен и описан Зигги и его последователями и ниспровергателями: мальчик с детства был и остался до самого конца педофилом, любя одну и ту же девочку всю свою жизнь. Другое, вытекающее из первого – его однолюбие, несмотря на одно-двухразовые романы на стороне в ее отсутствие: сугубо по физиологической причине.

А у нее? Не мое собачье дело: автора интересует вечный мальчик, а не вечная (в его представлении) девочка. И, наконец, третье следствие – его до самой смерти сексуальная активность. Как сказала ему, приревновав, случайная пассия: «Ты еб*шь свою память», что было не совсем так. Кстати, ее девический навсегда образ был все-таки не единственной причиной его еб*чести, а других я пока не касаюсь – всему свое время.

Сама его любовь была патологией: болезнь, к тому же, неизлечимая. Вплоть до его уверенности, что он знал и хотел ее до того, как впервые увидел. Впрочем, этот феномен как раз доктором Зигги было замечен и обсказан – что нас цепляют именно те, кто уже существует в нашем подсознании. Ну, типа предтечи или прообраза. Я бы только уточнил, в отношении мальчика, что ее образ запал в него именно в Сестрорецке во время их случайной встречи, и хотя он теперь катался на своем велике в ее поисках, так и не встретив снова и позабыв, пока их школы не объединили и они оказались в одном классе и он в нее влюбился, как говорится, с первого взгляда, хотя подсознательно с той самой их случайной встречи в Сестрорецке.

Вот, кстати, разница между нашими писательскими методами: я все обсказываю словами, а мальчик, став писателем, предпочитает намеки и многоточия. Может, его консерватизм объясняется его возрастом – он старше меня на пару-тройку лет. Причина, почему я люблю его недосказанную прозу, а он мою, где поставлены все точки над i и над ё – нет. Думаю, что и эта моя история про него не пришлась бы по вкусу покойнику. Да и сам факт, что я пользуюсь своим преимуществом – тем, что пережил его и теперь рассказываю о нем своими словами и с отсебятиной, да еще выдаю за долг перед ним. А что мне остается?

Плюс, конечно, его совершенно аполитичная проза и моя насквозь политизированная, рисковая, за что меня преследуют одни и охраняют другие. Вплоть до недавнего убийства в куинсовом лесопарке невинного, безвинного человека, приняв его со спины за меня по родовым, возрастным, внешним признакам: еврей, старик, да еще обросший седой бородой. Судя по всему, приказ меня немедленно замочить был отдан из Москвы скоропалительно, а потом такой прокол с подменой жертвы. Представляю доклад в Кремле об убийстве врага №1, а курилка на поверку оказался жив. Хотел послать кремлевскому заказчику клишированную телеграмму «Слухи о моей смерти преувеличены», но вместо сочинил актуальный доку-рассказ «Убийство мертвеца». Какой ни есть, а сюжет в моей бессобытийной жизни.

Этот рассказ тоже про мертвеца, скорее из подсознания которого, чем из его мне признаний, я извлекаю то событийное и судьбоносное лето 1952 года. Господи, как давно это было, как будто и не было.

На этот раз они жили в самом конце Сестрорецка, зато впритык к Дубкам, шикарному парку со старыми дубами, по легенде, а может и вправду посаженными еще Петром Первым. Вот где мальчику было раздолье кататься на своем велике! По одну сторону парк выходил на Финский залив, зато по другую примыкал к означенной Сестре-реке, где мальчик этим летом научился плавать, что тоже было событием в его детской жизни, но никак не судьбоносным. Он даже по большому ездил исключительно в парковую уборную, а не в ту общую, всегда занятую, одну-единственные сразу на несколько домов, в одном из которые они с папой и мамой снимали комнату с верандой.

В комнате жили родители, а мальчику досталась веранда, где они с его котом по вечерам устраивали ловлю ночных мотыльков, держа дверь открытой и приманивая их на свет. С котом они были неразлучными друзьями, но во время лепидоптерологической охоты превращались в соперников: кому из них первым достанется чешыекрылое: съедобных кот сглатывал, а ядовитых выплевывал. Мальчик был вооружен сачком, а коту достаточно было его фантазийной ловкости, как будто у него появились крылья – он летал вслед за бабочками.

Так они с мальчиком и проводили вечера, пока не понаехали в соседние дома дачники, и мальчик самым младшим был принят в мальчуговую компанию, где самому старшему было шестнадцать лет. С ним-то мальчик и подружился и стал его доверенным лицом. Медленное течение времени сменило ритм и скорость, одинокий и обиженный кот за отсутствием освещенной по вечерам веранды с ночными мотыльками перешел от энтомологии к орнитологии, где соперников у него не было, зато был лютый враг: хозяин-птицелюб пристроил к дереву кормушку, под которой кот устроил в кустах засаду. Однажды мальчик наблюдал, как за его котом с птицей в зубах гнался хозяин с поленом, но куда ему было до кота, который, убегая, добычу изо рта не выпускал. Откормленный на домашней еде кот приносил полуживых птиц домой, и они умирали в домашних условиях. Зрелище не из приятных, но кот был любимцем.

Тем временем двенадцатилетний мальчик по-быстрому взрослел и набирался мужского опыта в их кампании, где они тайком курили, выпивали, мерялись пипирками и обсуждали сексуальные вопросы – теоретически, потому как все, включая шестнадцатилетнего дружка мальчика, были девственниками. На обочине мелькала девочка-маргиналка, совсем еще сопливка, может на год-другой старше мальчика, но в мужскую тусу ее не брали, и она ходила неприкаянная до поры до времени, а мальчик не обращал на нее никакого внимания, все еще занятый поисками своей будущей, сам того не подозревая, жены, которую так больше и не встретил тем судьбоносным летом в Сестрорецке. Эта его бессознательная на ней зацикленность и определила патологический уклон его либидо в однолюбие. Лучше уж бы он сошелся с этой своей дворовой почти однолеткой, которая явно была не прочь и пару-тройку раз сама к нему подваливала.

Тут, однако, произошло в их дворе событие, которому суждено было сыграть одну роль, а оно сыграло благодаря мальчику совсем другую: в их мальчуговую компашку втесалась, точнее вклинилась молодая женщина. Она сняла чердачную комнату, типа мансарды в одном из их домов и в первый же вечер пригласила к себе всех дворовых ребят, включая помянутую скучающую девочку. Новоприбывшая угощала гостей не только домашнего приготовления меренгами и кагором, но и рассказами о своей семейной жизни в Мурманске, откуда была родом и замужем за моряка, который ушел в плавание, вот она и приехала поразвлечься в Ленинград, а остановилась в Сестрорецке.

На вид ей было за двадцать, не так чтобы очень привлекательна, а привлекала, цепляла, возбуждала своих младых гостей, а заодно и самое себя подробностями своей сексуальной жизни. Не знаю, как на других, но на мальчика самое сильное впечатление произвел рассказ о том, как моряки со своими женами и девицами устраивали по ночам в клубе соревнование, кто дольше протрахает свою, а потом менялись партнершами. Начало было обещающим, да эта нимфоманочка и не скрывала своих намерений поделиться своим опытом с компанией девственников, включая девственницу. Прямо так и говорила, что им давно пора, а большего удовольствия нет на белом свете. И откладывать с этим не следует. Вот что должно было вот-вот свершиться, а не свершилось по вине мальчика

В его двенадцатилетней головушке все смешалось, как в доме Облонских, и, придя запоздно домой, в ответ на расспросы обеспокоенных родителей, он им прямо выложил, что они скоро станут дедушкой и бабушкой. Слово за слово, он им изложил, как это произойдет согласно его искаженному представлению после рассказов их мурманской гостьи. Увы или по счастию, ничего этого не произошло – на следующей день их мурманская соблазнительница бесследно исчезла. Как легко догадаться, ввиду форс-мажорности грядущих событий, родители мальчика вместе с родителями других мальчиков и девочки предприняли необходимые превентивные меры, и таинственная гостья ночью покинула свою мансарду, оставив мальчиков и девочку в дико возбужденном состоянии, что не могло остаться без ближних и дальних последствий.

Наперекор хронологии начну с дальних. Мальчик, конечно, догадывался, что именно его невольный донос послужил причиной того, что случилось, из-за чего сильно переживал, чувствуя свою вину за прерванный естественный ход событий и перед своими товарищами, включая девочку, а заодно и, может, больше всего перед их несостоявшейся совратительницей из Мурманска. Именно этот эпизод, так мне кажется, хотя мальчик, возможно, этого и не сознавал, став взрослым, определил уклон его прозы в императивный морализм, мне, как писателю, все-таки чуждый, хоть, как человек, я совестливый и по мере возможностей стараюсь соблюдать общеизвестные 10 заповедей. Вот, к примеру, никого не убивал. Пока что.

А ближайшей следствие – чтобы ни с кем из товарищей не встречаться, мальчик с утра умчался на своем велике в Дубки и углубился в сторону от главной аллеи в направлении малопосещаемой, за исключением небольшого пляжа при впадении в Финский залив, диковатой Сестры-реки, где и намеревался провести в одиночестве весь день до глубокой ночи.

Что мальчику не удалось.

Он услышал крики, слез с велосипеда и пошел в их направлении, пробираясь сквозь колючий цепкий кустарник. Крики были странные, каких мальчик никогда прежде не слышал. Это были крики отчаяния, по нарастающей, на последнем дыхании, предсмертные. В конце концов, он вышел на небольшую полянку и увидел два голых тела в пляске святого Витта и не сразу узнал в них своего старшего дружка и девочку-сопливку, так их лица были искажены мукой страсти. Парень его не замечал, а с девочкой мальчик встретился глазами, она смотрела на мальчика, не отрываясь и продолжая кричать, но и он не мог оторваться и какое-то мгновение, которое показалось ему вечностью, стоял, как вкопанный, дико возбуждаясь и кончив одновременно с ними.

Только тогда он не выдержал и бросился бежать, оседлал своего рогатого коня и помчался куда глаза глядят. Впервые он воочию увидел прекрасную, стыдно-бесстыдную жизнь всех человеков на земле, превосходящую все остальное, и, хоть не на равных, а путем подгляда поучаствовал в ней, достигнув апогея страсти. Он загнал это воспоминание в самые глубины подсознания, но в каждое соитие с любимой женой-девочкой оно в нем пробуждалось снова и снова как некий смутный, но могутный неистов неотвязный образ.

Вот еще одно объяснение его чрезмерной сексуальности.

И последнее ее объяснение – в том, что произошло тем вечером.
Этот день был самым насыщенным и событийным во всей его жизни и все никак не кончался.

К превеликому удовольствию кота, мальчик открыл дверь своей веранды и включил яркий свет и уже стали влетать ночные мотыльки из породы медведиц, которых кот ловил, но тут же выплевывал ввиду их несъедобности, когда вдруг явился старший товарищ и, как ни в чем не бывало, пригласил на танцплощадку в тех же Дубках. Может, он и не видел мальчика, когда мальчик видел их обоих и виртуально участвовал в том, чем они занимались, а видела только девочка, которая теперь увязалась с ними на танцы? Выглядела сопливка как-то двусмысленно – или так казалось мальчику? Он никак не мог увязать эти прилично одетую молчаливую скромницу с той обнаженной кричащей скоромницей, которую видел сегодня днем и мысленно подменял своего старшего товарища.

Хотя танцплощадка была просторная, но тесная от нахлынувшего в этот вечер народа. Как раз дачников было мало, а в основном местные – молодежь с оружейного завода имени товарища Воскова – революционер, наверное, какой-то. Мальчик с девочкой были самыми юными здесь существами, и это она пригласила его танцевать, хотя он не умел танцевать, но старался, осторожно держа девочку за талию и возбуждаясь.

– Наверное, я плохо танцую? – скорее спросил, чем сказал он.

– Ты не танцуешь, а стоишь на месте, вертя бедрами, – сказала девочка и тесно прижалась к нему и потерлась еще не отросшими сиськами. – Хочешь?

Мальчик не успел ответить – какая-то мощная рука оторвала его от девочки и вытащила вон с танцплощадки. Здоровенный парень повалил его на землю, выдернул из штанов ремень и шарахнул мальчика бляхой промеж ног.

– Вот тебе, жидовское семя! На тебе твой род закончится.

На золотистой бляхе был изображен якорь, успел заметить мальчик перед тем, как отключиться.

Пришел в себя он только на следующее утро в огромной больничной палате, человек на двадцать, где лежали главным образом его соплеменники, пострадавшие вчера от хорошо организованного восковцами погрома – по полной программе. Около его койки стояли папа с мамой и старший товарищ, который успел ему шепнуть:

– Не говори, что я тебя бросил и убежал. Я испугался. Ведь они могли сделать со мной то же, что и с тобой.

Мальчик все еще был под наркозом и, может, именно поэтому до него не очень дошла аргументация его приятеля. Но он ничего никому и не сказал. Ни о нем, ни о том насильнике, который совершил над ним это глумливое надругательство, когда отец нацепил все свои ордена и пришел к начальнику милиции качать права и требовать наказания. Да и что он мог сказать, если помнил только его золотистую бляху с якорем, а лица, может, и не видел. К тому же, он уже выполнил свою норму доносительства давеча, когда сообщил родителям об их мурманской совратительнице и сильно переживал за это.

Не исключаю, пусть это только моя догадка, что где-то на самом донышке подсознания он связывал нападение на него с его предательством и воспринимал как наказание.

По любому, ордена папе не помогли. Стоял август 1952 года, вот-вот должны были расстрелять идишных писателей и других представителей еврейской культуры, а спустя еще несколько месяцев начался процесс кремлевских врачей-отравителей.

А нам, евреям, повезло.
Не прячась под фальшивым флагом,
На нас без маски лезло зло.
Оно не притворялось благом.

На всю жизнь мальчик запомнил слова, которые сказал им на прощание начальник милиции, хоть это и был эвфемизм:

– Не все обязаны любить вас. Да и за что вас любить?

Касаемо медицинских последствий. Мальчику еще относительно повезло. Когда скорая привезла его в бессознательном состоянии, у него было сильно вздуто левое яичко до размера большого яблока. Врачи диагнозировали острую вспышку воспалительного орхоэпидидимита. Мальчик слышал, что о нем говорили соседи, у которых были свои напасти, типа переломов и сотрясения мозга, но ни у кого столь пикантной и опасной:

– Жаль парня – стоять больше не будет.

– Жить будет, а еб*ть не захочет.

Однако, как только путем инъекций и физиотерапии яичко стало уменьшаться, мальчик неожиданно почувствовал, как член у него твердеет, и он вспомнил о предложении девочки на танцплощадке: он хотел, но не именно ее, а все равно кого.

Чего-то все-таки папа добился. На специальном медицинском транспорте его перевезли из Сестрорецка в Ленинград в военный госпиталь на Литейном проспекте, где он и проходил курс реабилитации под наблюдением самого крупного в городе специалиста по такого рода заболеваниям.

– Для беспокойств особых причин нет, – утешил он на прощание папу, а мальчик слушал и мотал на ус. – Это общая судьба всех парных органов в нашем организме – легкие, почки, тестикулы. Когда один выходит из строя или ослабевает, другой берет на себя функции обоих. Без никакой разницы. А здесь и вовсе особая история. Оставшиеся придаток и яичко действуют еще более активно. Это давно известно. В некоторых индейских племенах была традиция прокалывать детям один тестикул, чтобы повысить половую активность.

Вот еще одна причина чрезвычайной сексуальности мальчика, на что жаловалась его жена, когда он устраивал ей сцены ревности:

– О чем ты? Тебя и так слишком много. Я не успеваю даже подумать о ком другом.

А сколько я абортов сделала!

И не зная о перенесенном им в детстве орхоэпидидимите, как и об инциденте на танцплощадке, объясняла сексуальность мужа его еврейством:

– А что если немцы не зря обвиняли вас в совращении ариек? – шутила она.

После того судьбоносного лета 1952 года они больше не ездили в Сестрорецк – не из опасений (Сталин умер, и это называли еврейским счастьем), а из-за дурных воспоминаний и ассоциаций – родители боялись за психику мальчика.

Однако, когда мальчик вырос и женился на своей вечной девочке и у них родилась девочка, именно он настоял, чтобы снять дачу в Сестрорецке, но следующее лето и последующие они проводили в Вырице на Оредеже. Вплоть до их отвала из России, где мы с ним заново виртуально сошлись и сблизились. Вплоть до его смерти после тяжелой и затяжной онкологии, когда он меня опередил.

– Ромочки больше нет, – оповестила меня его жена-девочка.

Пусть меркантил, а мне все-таки жаль, что он так и не прочтет этот мой о нем рассказ.