Есть бытие; но именем каким его назвать?
Ни сон оно, ни бденье;
Меж них оно, и в человеке им
С безумием граничит разуменье.
Евгений Боратынский. Последняя смерть
Il forse è la parola più bella del vocabolario italiano, perché apre possibilità, non certezze. Perché non cerca la fine, ma va verso l’infinito.
Giacomo Leopardi
1.
– Только не перебивай меня – русский у меня все-таки не родной, больше того – поздний: с колледжа. Где я и встретил свою будущую жену: она преподавала мне русский, будучи русачкой. Не только по географическому, но и по этническому происхождению. Может, этим и зацепила: экзотка. Поначалу. К тому же, не из Москвы или Питера, а волжанка. Я и сам из глубинки – Техас, колледж начинал в Остине, а потом NYU, где мы с ней и повстречались, когда я взял курс русского языка. Вот и прижился в Нью-Йорке, преподавал в твоем Куинс-колледже по соседству с тобой, странно, что мы тогда еще не столкнулись, а только теперь по долгу службы, когда я на правительственной работе, где мой русский и пригодился. Лена чуток меня старше, пара лет всего. Ее это смущало, меня – нисколечко. Может потому, что матримониальных планов у нас поначалу не было и в помине, никакой любви с первого взгляда, скорее по физической нужде. Нет, не кого угодно, а именно ее. И еще одно нет: мы сошлись с ней сначала платонически, какое-то время сохраняли дистанцию: не столько возрастную, сколько статусную: профессор – студент. Подваливал к ней с этой целью, но она деликатно меня отшивала:
«Как-нибудь в другой раз.»
«А если другого раза не будет?»
Выровнял обмен опытом: Лена открывала мне Россию, я – ей – Америку. Путешествуя.
«Куда ты хочешь?» – спрашиваю.
«Хоть куда!»
Вот мы и смотались пару раз в Новую Англию с палаткой, там мы и «сделались», как у твоего Бабеля. Точнее слóва не придумаешь, если не считать заборной лексики – она у вас самая снайперская, ха-ха. Инициатором был я, Лена противилась, причину я узнал не сразу. Как вы говорите: не нытьем, так катаньем.
«Ты боишься меня?» – спрашиваю.
«Не столько тебя, сколько себя», – отвечает.
Представляешь, я даже подумывал взять ее, пока она спит, но она сама проснулась, когда я, глядя на нее, занимался самодеятельностью. Сама сказала: «Иди сюда», а потом говорила, что пожалела меня. Или себя пожалела? Не знаю. Вот мы для удобства и узаконили формально наши отношения. Нам было хорошо вместе не только в постели, но и в общении, в быту, в путешествиях, пусть и без волшебства, а ребенка Лена наотрез не хотела: «Нам и так хорошо вдвоем», что я объяснял не то чтобы ее нарциссизмом, но зацикленностью на самой себе, куда мне входа не было. Я мало знал о ее прошлом и, если любопытствовал, то молча. Иногда лучше не знать, чем знать. Как нам всем твой предок завещал? Во многом знании много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь. Все это было у меня впереди, когда многознание обрушилось вдруг на меня против моей воли. Хотя уже тогда где-то на обочине моих сомнений мелькало, что, может, она не хочет ребенка от человека привычного, но не любимого. И не любящего. Квиты – по нулям.
А пока брак без большой любви, которая пришла много позже – и по совершенно неожиданной причине: во сне. Сон в руку. В этом вся фишка. Я о себе, а она? Только не подумай, что замуж пошла из-за американского гражданства, с которым как раз не спешила, сохраняя российский паспорт: «Так мне туда легче ездить». И ездила в свой Ярославль, где у нее мама с папой, братан, школьные подружки. Однажды по моему настоянию, но без большой охоты прихватила меня, где я усовершенствовал свой русский и увлекся шатровой архитектурой, которую патриарх Никон запретил где-то в середине 17-го века, вернувшись к пузатым куполам. А на Волге шатры сохранились, в том числе в прелестном Угличе, куда я смотался, пока Лена якшалась со своими, и я чувствовал себя, как говорится, третьим лишним. Как и оказалось. В прямом смысле.
Тут я не выдерживаю и таки перебиваю своего спонсора, внося корректив – даром, что ли, я кончал Академию художеств и объездил всю древнюю Русь, влюбленный в нее до сих пор через океан. Или не в нее, а в свои путешествия?
– Никон запретил строить шатровые церкви, а на колокольни, звонницы, ворота монастырей, крыльца храмов и палат запрет не распространялся.
– Ты был в Ярославле?
– Я там жил у моего дяди, он всеми ярославскими мельницами заведовал, а по радиусу объездил все окрестности. Включая твой Углич. Прости, что перебиваю тебя.
– А ты меня прости, что говорю, когда ты меня перебиваешь.
– Так что за сон в руку? – напоминаю ему.
– Ах да, сон. Мне бы в слушатели Фрейда, а не любителя-эпигона, типа Володи Соловьева. На крайняк, Юнга – он тоже большой спец по снам, пусть и сам псих. А кто не псих в наше времечко? Я – несомненно. А ты?
– Безумие есть адекватная реакция человека на безумное время, в которое нас угораздило.
– Сам придумал или у кого спёр? А сон тот и вовсе выпускает наше ку-ку с дневного поводка. Теперь-то задним числом понимаю, что все началось у меня именно с этого сна про поезд, которым куда-то уезжает моя жена, а я бегаю по платформе, толчея, и ищу ей кого-нибудь, чтобы взял под опеку, а то и просто, чтобы не скучала. И представляешь – ни одного знакомого! Вроде, пустячок, а я в отчаянии, как бывает только во сне, без всякой на то причине. Это во сне, а не по жизни, где Лена объездила без меня пол-России, а теперь зачастила к своим на Волгу.
– То есть ищешь себе замену, – скорее уточняет, чем спрашивает, дилетант-психоаналитик.
– Ты думаешь? Может, ты и прав, но тогда это мне в голову не приходило. И представляешь, в самый последний момент появляется попутчик известный такой ловелас в наших краях, которому я и сдаю мою жену из рук в руки, альтруист клятый. И только поезд тронулся, как на меня накатывает дикий приступ ревности. Цунами ревности. Впервые в жизни. Бегу за поездом, врываюсь в ее купе, но там пусто, никого нет, постель застелена, и это не купе, а ее комната.
– Во сне?
– Откуда мне знать!
– Ни сон, ни бденье…
– В то-то и дело, что на самом деле, я никуда из ее комнаты не уходил и проснулся в ее постели весь в холодном поту, а Лена уже две недели, как отбыла в свой Ярославль и прислала эсэмэску, что задержится. Вот я и переехал в ее комнату от крутого одиночества, тоски и тревоги за нее. Честно, боялся, что она не вернется.
– В конце концов она вернулась? – пытаюсь его утешить.
– В конце концов, да. Но какая-то другая. Подавленная, замкнутая, сама не своя. «Ради всего святого, перестань меня расспрашивать!» – когда я полюбопытствовал, что произошло. Или это мой сон все еще не проходил, вырвавшись из подсознанки. Тогда я ее и полюбил, взревновав во сне, а теперь и наяву. Живу как во сне. Не отличаю сон от яви. Как ты говоришь, ни сон, ни бденье.
– Не я, а Боратынский. Единственный из той плеяды вровень с Пушкиным, а может и выше. Кто знает, на таких высотах соперничества не существует.
– Из того же времени Джакомо Леопарди, из-за которого я выучил итальянский, а вовсе не потому, что на четвертинку итальянец.
– Да, собрат Боратынского по мировой скорби, – вспоминаю его книжку в дурных переводах. – Оба умерли в Неаполе с разницей в семь лет, Боратынский в 44, а твой Джакомо в 38.
– Леопарди – единственный, кто мне объясняет меня. Если хочешь, психоаналитически. Он теоретик Эроса и Танатоса. Именно поэтому. Он же мне в утешение теперь, будучи стоик, а я – нет: срываюсь, дергаюсь, комок нервов, псих в личной жизни. Перевожу с итальянского в английский, а с английского в русский:
Не пытайся быть счастливым и не думай, что возможно избегнуть несчастья. Это как раз о любви, которая вспыхнула во мне на третий год брака вместе с ревностью. Знаешь, я со школы не способен к любовному выбору, недостаток пассионарности, что ли? Сначала приятель, а потом уже я по его примеру в его пассию. Так и сейчас: благодаря имяреку, к которому я приревновал свою жену.
– Из ревности? – снова уточняю я. – Ладно, ревность как подпитка любви. Но чтобы ревность как источник любви…
– Может, я и прежде ее любил, и знал это, но не знал, что знаю.
– Не сознавал, – говорю, пытаясь перевести его оксюморон на более внятный мне язык. – Ревность вызвала любовь из подсознания. Вдобавок разлука – ты даже спал в ее кровати, представляя ее рядышком, да?
– Ты еще спросишь, чем я там занимался?
И сам же отвечает на не заданный мною вопрос:
– Да.
Мой трансцендентный психоанализ никак, похоже, не отвлекает моего собеседника от хода его мыслей.
Или от потока подсознания?
– Сам себя спрашиваю – что случилось со мной? И сам же отвечаю: Лена случилась со мной.
И тут же прерывает сам себя:
– К твоей теории однолюбия: влюбленный божественнее любимого.
– С чужого подсказа: Любящий божественнее любимого, потому что вдохновлен богом. Платон, «Пир».
И тут же, равновесия ради, выдаю собственную коронку:
– Улица с односторонним движением?
– Не знаю. Однажды только сказала в ответ на мои любовные слово излияния в постели, да и то осторожно: «Возможно, я тебя люблю. Не знаю». И на том спасибо. Может, дело в привычке? Хоть и говорят, что женатые много теряют, привыкая друг к другу, и брак превращает секс в рутину. У нас наоборот, и ее возможно дороже мне прямого признания. Вот тогда я и вспомнил моего Леопарди:
Il forse è la parola più bella del vocabolario italiano, perché apre possibilità, non certezze. Perché non cerca la fine, ma va verso l’infinito.
– В отличие от тебя, я не знаю итальянского, хотя Италия – моя любимая страна, по которой единственной испытывают ностальгию в Америке. По родине – никогда. А твоя жена ностальгирует по России, коли туда ездит, несмотря на теперешние трудности?
– Да, мы туда через Эмираты летали, а последний раз, экономии ради, она полетела через Мавританию. По России – нет. А скучает по своей Волге. Как вы говорите, Малая родина.
– Patriotisme de clocher? Любил, ли кто тебя, как я? Уж коли у нас пошла такая пьянь со стихами.
– Не понял. О ком речь?
– Не о ком, а о чем. Это обращение не к женщине, а как раз к реке. К Волге. Автор – земляк твоей жены. В смысле волжанин. Некрасов.
– Я тоже так думал, что Волга ее ностальгический магнит. Оказалось – нет.
– Так о чем твой Леопарди?
– Об этом самом слове. Которое она мне сказала по-русски: возможно. Perhaps. Maybe. Il forse. Что это самое прекрасное слово в итальянском словаре. И Леопарди объясняет, почему.
– ?
– Потому что оно открывает возможности, а не данности. Потому что устремляется не к концу, а к бесконечности. Не точка, а многоточие. А за многоточием тайна за семью печатями и сплошь невнятица.
– Тогда это по-русски не возможно, а может быть. По Рабле, Великое может быть. Великое может быть – это смерть.
– Да, смерть. Вот в чем Фрейд ошибался. Не Эрос и Танатос, а Эрос = Танатос. Знак равенства. Синонимы: любовь = смерть. Терапевтический эффект обеих. Одна приносит неизъяснимы наслажденья, другая избавляет от невыносимых мук. Открытие эвтаназии не от хорошей жизни. Ложе любви – и ложе смерти. Зов любви – и зов смерти. Вот что открыл мой Леопарди: Любовь и Смерть – родные сестры. Один стих у него так и называется «Любовь и Смерть».
Тут уж я был во всеоружии и прочел русский перевод, пусть и никакой:
Сестер Любви и Смерти первый крик
В один раздался миг.
Прекрасней их на нашей нет планете
И на иных, и нет нигде на свете.
Мой собеседник поморщился:
– В том же стихе дальше еще сильнее, как одна сестра опережает другую.
– Почему так мрачно?
– А что веселого? Хуже некуда. Да мы и живы по чистой случайности, пусть и в скорби. В любви и в скорби. Иной жизни уже не представляю.
2.
Здесь возникает ретро-сюжет, типа флешбэка в моих нуарах, которые ставлю, пусть и кощунник, в один ряд с Великим Бардом. А в самом деле, «Гамлет» или «Макбет» – чем не нуары? Заговоры, тайны, убийства, призраки, ведьмы и, конечно же, femme fatale archetype, по-нашему роковухи – леди Макбет, да и Гертруда, если копнуть, той же породы. А игра воображения с его злыми шутками? Сны и кошмары? Ну и, само собой, психоанализ. Куда без него! Как иначе теперь понять Шекспира без Фрейда?
А как понять Фрейда без Шекспира?
Как без Фрейда и Шекспира врубиться в мой психоделический сюжет? Я не о читателе, но об авторе. Хотя, конечно, чтобы писать хорошую прозу, надо читать великие стихи. Что я и делаю на пару со своим героем: два поэта-печальника – смертолюб Боратынский и некрофил Леопарди. А какая поэзия без печали, включая стихи царя Соломона, для которого именно многознание, сиречь скорбь была источником вдохновения?
Время переломилось с началом русско-украинской войны. По этой причине мой спонсор и не сопровождал жену в последнюю поездку. Госдеп предупредил американов избегать поездок в Россию, тем более в Ярославле его задержали, когда он фоткал шатровую церквушку, а она оказалась на заводской территории, и снимки из телефона изъяли. Еще легко отделался. Отчасти потому он и смотался в Углич, но там, мало того, что хвост, так еще подсунули смазливую гидшу, и он делал вид, что не въезжает, но соблазна, а с ним и фотокомпры избежал.
Не складывались у него отношения и с тусой жены, включая ее родню:
– Чему я сам, наверное, виноват, подозревая их. Сначала в меркантильных отношениях с женой, которая наезжала к ним не с пустыми руками, и это влетало нам в копеечку, как вы говорите.
У него был хороший русский, хотя и с переизбытком идиом и поговорок.
– А с началом войны хотели переслать к нам ее младшего брата почти уже призывного возраста, чтобы отмотать от военкомата, хотя вся семеечка за войну.
– А что им оставалось под приглядом другого брата – Старшего?
– Если бы! Еще и с личным энтузиазмом, ненавидя Украину, а с ней и весь Запад за то, что ее поддерживает. И не только ее родня, но и ее тусовочный девичник, хотя там и затесался один паренек, который со школьной скамьи был безответно влюблен в мою будущую жену. Он тоже был за войну, хотя и сам мог подзалететь. А я жалел, что приехал. Все чужое, за исключением волжских пейзажей и шатровой архитектуры. Ошибся домом, улицей, городом, страной. Страна ненавистников? Нация ненавистников?
– А твоя жена?
– Нет, конечно. Но, знаешь, странно, не любила, когда я заговаривал об этой дикой войне:
«Мы не на войне. Если она тебя так цепляет, поговори с кем-нибудь другим, а не со мной. С тем же Соловьевым. А я – человек аполитичный, вопреки утверждению Аристотеля. Или как там у него? Божья тварь? Животное?»
«Аполитичное животное».
– Она не знала, чем ты занимаешься по службе?
– Только в общих чертах, – сказал мой спонсор. – Ты тоже не знаешь. У меня нет права посвящать в подробности. Гостайна. Могу только сказать, что мы ведем двойную игру и под камуфляжем дипломатической равноудаленности, а то и словесно подыгрывая Кремлю, вовсю помогаем Украине. Без нас бы никакой Украины уже не было бы.
– А украинское оружие впереди планеты всей – всякие там Нептуны и Фламинго? Fire Point?
– Кто спорит! Но что бы они делали с этим оружием, не будь у них американских наводчиков?
– Украина и была у вас с женой камнем преткновения? – попытался возвратить его к матримониальным делам.
– Отнюдь. Хоть она и доставала меня, уравнивая украинские и русские потери или раздражаясь на русофобию.
«Рашафобия», – поправлял я ее. – «Потому что русские с обеих сторон. Даже большинство украинских лидеров – русские».
– Или евреи. Один – крымский татарин, другой – даже не грузин, а мегрел. Как Берия.
– И еще ей было обидно за Россию, что она распадется в результате войны. А это была работа многих поколений, столько жертв ради этой империи – и все насмарку. Отчасти я ее понимал: русачка. Хотя, конечно, я не большой поклонник этого этноса. Я про титульную нацию. Сколько от них зла за всю историю! Иногда мне кажется, что у русских генетическая склонность к жестокости. Но пусть лучше сами русские о русских говорят – от Чаадаева до Ключевского.
– Хуже нас никого нет – это русак Михаил Пришвин.
– И потом именно украинские русские доказывают, что русские русским рознь. Вот чего моя жена не сечет, защищая свою родню и тусовку и жалея родину, какая ни есть, а та худшеет на глазах. Когда я там был, у меня даже такое смутное ощущение, что они все в заговоре против меня. Не лично против меня, а как американца. Но была и другая причина, о которой я не знал и даже не догадывался. Даже после моего вещего сна. И после эсэмэски, что задерживается. И ревность моя была безличная. Не к имяреку, а к самой России, которая отбирала от меня жену. Мне казалось, что она уже не вернется. Вот я и тосковал по ней безмерно, предполагая самое худшее. Нет, не смерть, а вечную разлуку, которая и есть смерть. Короче, не выдержал и написал ей безумное, остервенелое письмо, обвиняя во всех смертных грехах. И не только лично ее, но еще и гендерно и этнически. Что на меня нашло – стал мизогином и русофобом. И вот она вернулась, когда и не чаял больше ее увидеть. Ни слова упрека, даже наоборот, но какая-то совсем другая, чем прежде. Не узнавал ее и еще больше мучился. Написал ей покаянное письмо, типа палинодии.
– Палинодия?
– Ну да. Как у Леопарди.
– Ты пишешь стихи?
– Представь себе. Редко. В сильном возбуждении. Бывает, знаешь, проза бессильна.
– В подражание Леопарди?
– Не совсем. Хотя у него стих под этим названием. Это жанр такой. С древнегреческих времен. Был у них пиит Стесихор, он сочинил стиховую диатрибу против Елены Прекрасной, назвав ее зачинщицей Троянской войны. По сути, согласись, верно. Но мстительная Елена, став богиней, ослепила его за этот анти-гимн ей. Тогда Стесихор и написал покаянную Палинодию, отрекшись от своих обвинений. И прозрел. В двояком смысле, мне кажется. Физически и морально. Как и я. Вот я и сочинил моей Елене Прекрасной свой покаянный стих. Представь себе, на чужом языке. По-итальянски.
Вот когда я ее полюбил. Впервые. По-настоящему. Втрескался по самое некуда, как у вас говорят. Если хочешь, это и была любовь с первого взгляда. Как будто я впервые ее увидел. И влюбился. Влюбился – и полюбил. Два разных чувства, но у меня совпали. Впервые увидел, какая она красивая. Или раньше она не была такой? Что-то изменилось – в ней или во мне? Ее голос, походка, любые движения или бездвижность, когда она спит, а я не могу заснуть, не могу оторваться от нее. Как тогда, в самом начале, когда были в палатке, и я, глядя на нее, мастурбировал. Как вы говорите, дрочил на нее. Она действовала на меня возбуждающе. Набрасывался на нее, как зверь. Никакого удержу. Сам себя не узнавал. Она – тем более: «Тебя слишком много. Я так не могу».
– Любовь как вдохновение? – перевел его любовную риторику на литературные рельсы, как писатель-стрелочник.
– Любовь и есть вдохновение. Вдохновение как любовь.
Тут я и вспомнил Кокто. Само собой, не дословно. О том, что вдохновение приходит не со стороны, типа чуда, а из наших глубин, над которыми человек не властен. Ну да, из подсознанки, это уже мое уточнение. Все это я выложил вкратце моему дружку:
– Ты любил свою Елену всегда, а понял только когда расстался с ней и думал, что навсегда.
Стыдно признаться, его рассказ действовал на меня возбуждающе. В двояком смысле – в самом что ни на есть прямом и иносказательном, метафорически. Именно тогда я решил написать этот сказ, чтобы путем трансфера избавиться от пагубы-страсти к чужой жене. А она стала все чаще отказывать своему американу. Пока не сказала прямо:
«Я не могу тебе соответствовать. Да мне и нельзя. Я беременна»
И сходу, как обухом по голове:
«И не знаю от кого».
И все как есть рассказала.
3.
Я пишу этот мой сказ не то, чтобы в экстремальных или форсмажорных, но в особых обстоятельствах. Прибыл из Ситки, Аляска, к нам на побывку Юджин Соловьев, шаман, поэт, галерейщик и друг, а не только сын – и внес некоторое разнообразие в рутину моей жизни. Помимо наших с ним разговоров, о которых следовало бы сочинить отдельный сказ – если успею! – изменился распорядок и ритм моей жизни. К примеру, мы с ним съездили в Манхэттен, где я не бывал с ковидных времен, став анахоретом поневоле – последний раз на презентации «Кота Шрёдингера», а так я его весь вижу с кампуса Куинс-колледжа, где когда-то преподавал, а теперь живу рядышком и часто туда наведываюсь, чтобы поглазеть на студенточек. Плюс регулярные возлияния – любимое сыном Бордо, один раз от Филиппа де Ротшильда, к вину я тоже пристрастился и сочинил в подпитии несколько нестыдных политикан, а теперь вот пишу этот рассказ. Мне главное не потерять интерес к самому себе и не переставать удивляться, наперекор противной латыни nil admirari. У меня договор с Б-гом: пока я пишу, он меня терпит на этом свете. Может, из любопытства – что я еще выкину?
На неделю сын-друг съездил на Тринидат и Тобаго, откуда привез девушку, из-за которой у нас и возник конфликт. Заслуживает абзаца.
Девушка – скорее девочка, а девушка или не девушка в техническом смысле без разницы, не жениться же мне на ней – очень симпатичная, улыбчивая, в сари, с бинди на лбу чуть повыше межбровья – третий глаз, знак не только красоты, но еще и правды, чего мне всегда в женщинах не хватало. То есть индийского происхождения – этническая треть населения этих островов. А главное – молчаливая. Сын нас с ней и с пародийным портретом моего учителя Фрейда сфоткал и поместил на фейсбуке с надписью «My father with his new muse». Откликнулись мои друзья поэты. Илья Журбинский: «Он, как перчатки, муз менял. Теперь вот – муза-нелегал». На что поэт Юджин Соловьев тут же, разрушая собственную метафору, заявил о своих собственнических правах: «In reality, this is MY MUSE, only temporarily living in NYC. On her way to Sitka». – «Блажен, кто верует», – ответил ему поэт Александр Грибоедов, а от себя я добавил: «Это девушка сама должна выбрать, с кем ей быть». Тут подала голос поэт Татьяна Ананич: «Прекрасное фото с Музой. И без Зигги не обошлось.» Спор разрешила поэт Зоя Межирова: «Муза указывает на Владимира Соловьева — Мой!» Короче, моему сыну ничего не оставалось, как оставить девушку мне во временное пользование, типа на прокат, а в следующий свой наезд он ее у меня заберет. Если она согласится. Спасибо дружок.
– Из-за чего сыр бор? – говорит знакомая, следя за нашим трепом. – Туристский ширпотреб!
Не совсем. Зависит от воображения. См. заставку к этой публикации.
Вот под пристальным присмотром новой музы я и заканчиваю мой сказ.
В ретро довольно банальная любовная история, если бы не оригинальная рокировочка. Мальчик влюблен в одноклассницу, которая не обращает на него, ну, никакого внимания, влюбленная в учителя истории, который раздвигает ей – нет и нет, читатель! – горизонты и, может даже, платит взаимностью этой одинокой книжной девочке и тоже не прочь, но ярославские школьные нравы таковы, что ни-ни. Однако тут на сцену вступает еще один персонаж, а именно Пубертат, и Лена одноклассника пожалела, как пожалела спустя моего приятеля американа. Ему слово:
– Обычный школьный трах, как она мне прежде рассказывала, паче не судьба, потому как Лена получает какую-то нашу стипендию, отправляется в Штаты, кончает здесь колледж, получает грин-кард по лотерее, устраивается преподавателем русского языка, парочка недолгих романчиков с женатиками, потом выскакивает замуж за твоего покорного слугу, пока не возвращается из очередной побывки на родину беременной незнамо от кого – от меня или от того одноклассника, своего первого мужчины, а она его первая женщина.
– Он продолжает ее любить, и она снова его жалеет?
– Пальцем в небо, как вы говорите. Всё наоборот. Не то чтобы он ее разлюбил, но слегка подзабыл и в ее отсутствие обзавелся семьей с ребеночком, сделал карьеру, а тут еще движуха в виде войны, и его могут забрить в любую минуту. В провинции много хуже, чем в обоих столицах, где власти побаиваются вызвать недовольство, которое чревато. Короче, одноклассник в рисковой, опасной, чтобы не сказать смертельной ситуации, что действует на мою жалостливую супругу: She lov‘d him for the dangers – сущие и грядущие. Хотя не это главное. За время разлуки они поменялись ролями – он ее разлюбил, а она его полюбила. Такая вот наоборотная инверсия. Вот тебе парадокс, коих ты любитель.
– Любовь, окрашенная жалостью? – не спрашиваю, я уточняю я.
– Опять же нет! Ностальгическая любовь. Не по России и не по Волге матушке реке, а по однокласснику, которого она не любила в Ярославле, а полюбила через океан в Америке. Говорит, что ей ни с кем не было так хорошо, как с ним.
– Ретро-любовь. Перекос во времени: она снова его девочка, а он ее мальчик. Любовь к прежней нелюбви?
– Можно и так, хотя все сложнее твоих дефиниций. Есть вещи, которые не умещаются в формулы.
There are more things in heaven and earth, Horatio,
Than are dreamt of in your philosophy.
– Не слишком ли часто ты ссылаешься на Шекспира? – говорю я, мысленно переводя его слова пастернаковским стихом.
– Лучше, чем на Фрейда, – огрызнулся мой Американ.
– Они между собой повязаны.
– По ее словам, а у меня нет оснований ей не верить, она молчальница, но не врунья – они держат дистанцию, это он ее сторонится, даже избегает, а физически сходятся только, когда ему приходит повестка.
– Кто может знать при слове “расставанье”
Какая нам разлука предстоит…
– В тот-то и дело, что такого вопроса нет. Они расстаются навсегда, и каждый это отчетливо понимает. При несметных потерях, которые несет Россия в этой самоубийственной войне, одноклассник отправляется на верную смерть. Груз 200 или пропавший без вести – чтобы не платить пенсию вдовам, детям, родителям. Коли там даже появилась профессия почище проституточьей: «черные вдовы» – бабы выходят замуж за военнообязанных ради посмертной пенсии. Ах, о чем говорить! Лена возвращается беременной незнамо от кого и говорит, что готова сделать аборт: «Я буду всем, что ты захочешь». Я – в никакую:
«Никогда! Мне все равно от кого. Это от тебя. Часть тебя. А я тебя люблю. И ребенка буду любить. Особенно, если девочка».
«Лишь бы не девочка!»
«Мальчика тоже».
Но когда из Ярославля приходит известие о его гибели, она тоже за мальчика, чтобы хоть что-то осталось от одноклассника, с которым ей было хорошо, как ни с кем. Если ребенок от него. А пока что они предпочитают, не узнавать его гендер.
Собственно, и вся история. То есть не вся, но не дожидаться же мне рождения малышки у моего несчастливо-счастливого американского дружка и его жены, которая на пятом месяце и с которой я не знаком, но заочно влюблен, как ниггер в арийку. Как всегда, прошу прощения за mixed metaphor, имея в виду еврея и славянку. Само собой, по аналогии с собственной первой и единственной любовью, хотя мало общего, окромя безответной школьной влюбленности, а чем она у меня кончилась, известно моим читателям из других моих куда более автобиографических текстов, чем этот, где я по преимуществу всего лишь автор – вуайор. А чем кончится эта печальная история, мне без разницы.
Один только квантовый эквивалент в наших с моим Американом историях: мы с ним полюбили его жену в ее отсутствие. Он – когда она задержалась в своем Ярославле, я – когда сочинял ее образ отчасти только со слов ее мужа, а где-то домысливая и возбуждаясь.
Над домыслом слезами обольюсь? Нет, не слезами, дорогой мой читатель.
Кто только не писал о природе творческого воображения – да, не извне, а снутри, Жан Кокто! А я о природе возбуждения – в том числе, но не только творческого. Воображение и возбуждение – пусть близко, но не один к одному. Как эрекция и оргазм. Что из них важнее?
Что важнее – вопрос или ответ?
Как, возбуждаясь, возбудить читателя, до которого автору, по сути, нет дела, ибо я пишу для самого себя и своего альтер эго, не я первым сказал и я не первым вослед повторяю? Нет ничего печальнее, чем печаль без причины. Окромя печали с причиной. Та еще хуже. А если читатель не въезжает, тем ему хуже.
Так в кого я влюблен?
В жену друга? В жену пусть не вымышленного, но воображаемого персонажа? В его воображаемую жену? В свою героиню? В свой вымысел? В свой домысел? В свое воображение? Насколько реальна женщина, которую мы любим – автор и персонаж? Или нет ничего прекраснее воображаемой женщины, каких в жизни не бывает и под которую мы подгоняем реальную?
Вот что я любопытствую у моей новой музы, а она глядит на меня, протягивает ко мне руку и помалкивает, будучи от природы молчаливой и безответной.
Моя немотствующая муза.
Потому и кончаю мою историю не точкой, а многоточием по Джакомо Леопарди, как я его понимаю в пересказе с итальянского на русский…
Владимир Исаакович Соловьев – известный русско-американский писатель, мемуарист, критик, политолог.
Эта рассылка с самыми интересными материалами с нашего сайта. Она приходит к вам на e-mail каждый день по утрам.