Владимир СОЛОВЬЕВ-АМЕРИКАНСКИЙ | Смерть монахини. Часть 2

Рассказ без имен.

Из книги «Как я умер. Субъективный травелог».

Окончание. Начало.

Ситуация и в самом деле была хреновая, помощи ждать неоткуда. Природа бушевала вокруг нас с какой-то злобной и мстительной неумолимостью, я уже проклинал себя и за то, что поссорился вчера с женой, и за то, что ухлестнул за монахиней,– на вокзальчике в Кастелфиорентино было куда безопаснее, не говорю уж о расположенной высоко на холме Перуджии, откуда жена давно возвратилась в наше флорентийское альберго и наверняка за меня беспокоится. Конечно, ее ненасытность и всеядность кого угодно сведут с ума, но, как говорится, любишь кататься, люби и саночки возить. Самое поразительное, что обе эти ее истории, которые должны были вроде меня предостеречь, когда-то меня так умиляли: и осиленное по доброй воле тридцатитомное собрание сочинений Герцена, а раньше, в каком-то еще дошкольном детстве, устроенный матери грандиозный скандал в трамвае из-за того, что окна в нем были забиты фанерой,– было это в послеблокадном Лениграде. Хорошо хоть ее сейчас здесь нет, а то бы меня совсем доконало чувство вины, что нас с ней угодило в такую передрягу.

При всей безнадеге нашего положения и несмотря на просачивающуюся воду, в самом автобусе было, если не уютно, то как-то все-таки безопасно – по сравнению с тем ревущим, грохочущим и завывающим безобразием, которое творилось снаружи. Наше лежание на боку не могло, конечно, продолжаться вечно – асфальтовые выдолбы, наши опоры, постепенно подтачивало, размывало, да и вода потихоньку продолжала прибывать внутрь автобуса. Жуть было бы сподобиться окружающей нас стихии, а это неизбежно должно было произойти, как только обезумевшая Арно ворвется в автобус либо, смыв асфальтовые преграждения, поволочет за собой. Катастрофа должна была вот-вот произойти, если только река не насытится прежде разбоем. На подмогу мы не надеялись, а потому не сразу распознали в наружном реве какой-то новый, нарастающий звук.

Первой обратила на него внимание монахиня, которая перестала вдруг молиться и приложила к губам палец, как будто в ее власти было заставить умолкнуть Арно. Все произошло как в сказке – за нами был выслан военный 16-местный вертолет, который в два приема эвакуировал всех пассажиров вместе с шофером. Как ни странно, пустой наш автобус не смыло и не затопило полностью, а только на треть – он так и пролежал на боку всю ночь, пока мародерствовала Арно.

На этом, однако, история не кончается.

Вертолет скинул нас в ближайший монастырь в Поггьо-а-Кайано, где уже находилось десятка три беженцев из соседнего села – монастырь предусмотрительно стоял на горе, а село легкомысленно расположилось в долине. Всего набилось туда человек, наверное, шестьдесят, монахи усадили нас за длинные столы в трапезной и дали горячей похлебки с мясом в глиняных мисках, что оказалось как нельзя кстати, потому что все порядком вымокли и продрогли. Безымянная похлебка была красного цвета, по ее поверхности расползались жировые пятна. Я было набросился на это неведомое мне блюдо, но монахиня и здесь пришла на помощь. Тронув за руку, она указала на большие тарелки посредине стола, откуда все черпали столовыми ложками какую-то сухую кашицу и смешивали ее с похлебкой. Это было разварное пшено – с ним уж куда вкуснее. Я бы даже не назвал эту пищу монастырской либо исключительно итальянской; что-то в ней было смутно древнее, безусловно средиземноморское и странным, генетическим образом родственное, хоть и забытое – словно это была основная еда каких-то далеких моих предков. А запивали мы все это простым деревенским кьянти с указанием на бутылках его происхождения: Вrunello di Montalcino.

Из всех итальянских ед эта была самая вкусная, и впервые я пожалел, что со мной нет жены.

Под влиянием ли выпитого вина и усталости, либо общая беда нас так сплотила, но в этот поздний час, в этой переполненной тосканскими крестьянами монастырской трапезной возникло какое-то бессловесное чувство сродства, если хотите, то самое соборное чувство, о котором без устали и, увы, без успеха твердят русофилы. Карло Леви великолепно описал это объединяющее чувство в помянутом романе «Христос остановился в Эболи». Было два часа ночи, когда нас отвели в монастырскую гостиницу, где сначала разместили семейных с бамбино, потом женщин, а несколько одиночных крестьян и один американский турист русского происхождения устроились кто как мог в коридоре, составив себе подобие ложа из нескольких стульев.

Так, впервые за эти несколько часов я расстался с моей переводчицей.

Ненадолго.

Я вертелся на стульях, вспоминая монахиню, когда она тронула меня за плечо и сказала, что мне будет удобнее в ее комнате,– она ждала свою черную сестру, но только что звонила на станцию и ей сообщили, что та вызвалась помочь врачу, который отправился по срочному вызову. Меня не нужно долго упрашивать – я схватил рюкзак, и мы пошли длинными коридорами в указанном направлении.

Это была бывшая келья – маленькая комнатка с низким потолком. Из мебели – стул, стол, узкая кровать, старенькая кушетка, рукомойник. Наверное, было бы кощунством отнести к мебели репродукцию с фрески Джотто с изображением Франциска Ассизского, проповедующего птицам, а под ней зажженную свечу, которая так и осталась гореть, когда мы устроились, не раздеваясь – монахиня на кровати, а я на кушетке, на которой было, конечно, удобнее, чем на сдвинутых стульях. Все было бы хорошо, если бы не одно чисто физическое неудобство, которое не проходило и не давало заснуть.

Я попытался рассказать о себе – да, американец, но русского происхождения, хоть и еврей, но не иудейского вероисповедания.

– А какого? – с некоторой, как мне показалось, надеждой спросила девушка.

Что тут ей ответишь?

– Да никакого! – бодро сказал я.

А потом добавил:

– Я – агностик.

– Вы родились в Москве? – поинтересовалась она.

– Нет, я родился не в Москве, хоть и прожил там последние два моих советских года, а так почти вся моя жизнь прошла в Ленинграде, который раньше назывался Петроградом, а теперь называется Санкт-Петербург.

– Вы родились в Ленинграде, который раньше назывался Петроградом, а сейчас называется Санкт-Петербургом? – переспросила меня девушка, и я уловил в ее вопросе немного лукавства, которое принял бы за кокетство, не будь она монахиней.

– Нет,– решительно отверг я и это предположение.– Я родился в Ташкенте. Была война, понимаете,– начал было я оправдываться, выдавая свой возраст, который мне уже пора скрывать.

– Ташкент – это где?

Ее вопрос можно было понимать по-разному. Растягивая время и ни за что не желая с ней расставаться (а сон – это расставание с жизнью вообще, хоть и временное), я решил ответить обстоятельно:

– Вообще-то Ташкент – это Средняя Азия, и когда я родился, он входил в состав Советского Союза, но сейчас это уже другая страна.

– Индия? Афганистан? – перебила меня девушка, и я умилился ее детскому хвастовству.

Пришлось ее разочаровать:

– Нет, это новая страна и называется Узбекистан.

– Узбекистан? – повторила она за мной немного растерянно.

Я и сам понял, что попал с этим проклятым распадом империи впросак: Узбекистан звучал для нее неправдоподобно, как будто я соврал.

У нее был хороший английский – бойкая речь, произношение куда лучше моего, что нетрудно, зато словарь беднее. Объяснялось это просто – я много читаю по-английски, она много на нем говорит. Вдобавок ее миловидная головка как минимум в два раза моложе моей.

Вообще-то, мне некогда думать о моем возрасте, и я о нем вспоминаю, только когда встречаю молоденьких женщин – как вот сейчас.

Ситуация, в которую я попал, была, согласитесь, несколько двусмысленной. По крайней мере, такой представлялась она мне, но вовсе не обязательно, что такой она казалась моей спутнице, а теперь вот – соседке. Ведь как никак я годился ей в отцы, у меня сын на несколько лет старше. Вполне допускаю, что она меня так и воспринимала, а не как мужчину, и будь я помоложе, не позвала бы к себе в комнату. С другой стороны, не могла же она, черт возьми, не догадываться о естественных в такой ситуации чувствах мужчины от тринадцати лет и до конца жизни! В конце концов, могла бы меня пожалеть. Или сделать вид, что жалеет.

Никаких иллюзий на свой счет я не питаю и, когда во время бритья вижу свое лицо в зеркале, гляжу с отчуждением, а, бывает, и с отвращением. Я и в молодости не отличался особой привлекательностью, хотя отказов не знал, комплексов на этот счет у меня никаких. К теперешним моим годам я, естественно, не стал красивее. Поставь себя на ее место, болван: захотел бы ты женщину твоего возраста, а тем более будучи сам в ее возрасте? Мне как-то легче представить себя педофилом, чем геронтофилом. Есть, правда, одно исключение, но это проделки моей памяти: я знаю эту женщину с нашего общего детства, она мне все еще кажется девочкой – это моя жена. Но я говорю сейчас не об исключениях, а о правиле: почему мужчина моих лет, который не прочь полакомиться клубничкой и не воспринимающий свою ровесницу за женщину, полагает, что двадцатилетняя девушка должна воспринимать его как мужчину?

С другой стороны, что делать с твоими чувствами, в которых ты на полтора-два десятка отстал от своего возраста? Притворяться стариком, каковым ты себя пока не чувствуешь? Случаются же у тебя романы на стороне с однолетками – ну, почти однолетками – этой девушки с ангелическим лицом и в монашеской рясе. Так что тебя тогда смущает? Ее ряса или ее ангелизм? Вот на кого она похожа – не на флорентийских девушек, а на ангелов, которых твои любимые художники писали с флорентийских девочек и мальчиков. Говорят же «ангельский характер» – значит, должно быть и ангельское лицо: оно перед тобой, недостает только старинной рамы!

И на этом ангеле в монашеской одежде лежало табу, она сама была табу – как родная сестра, как сестра жены, как дочь, как жена друга, как вдова друга (последний сюжет я довольно тщательно разобрал в одном из своих предыдущих сочинений под названием «Вдовьи слезы, вдовьи чары…»). И как всякое табу, это также хотелось нарушить, потому что под рясой было молодое, горячее, желанное и желающее тело, а игнорировать естественные законы, по глубокому моему убеждению,– грех против природы. Я был воспитан в атеистической стране, и ряса для меня не более чем театральный костюм.

А захотел бы я ее, если бы на ней была не ряса, а майка и джинсы? Даже если бы захотел, то не с такой, конечно, оголтелой силой, потому хотя бы, что давно бы попытался удовлетворить свое желание. К тому же я нахожусь в том возрасте, когда уже не испытываю удивления перед женщиной, и мне больше не кажутся пижонскими эти строчки у Бродского:

Красавице платье задрав, видишь то, что искал,

А не новые дивные дивы.

Дело привычки – женщина, как и жена, меня больше не удивляет. Иное дело – монахиня. Не обязательно эта – любая: мне трудно представить их за определенным занятием, в соответствующих позах. Одно – читать «Декамерон» или Казанову, где монастыри изображены как средоточие сексуального свободомыслия, а другое – самому оказаться рядом с монашенкой. Хотя и сильно подозревал, что под монашеской одеждой находится то же самое, что и под любой другой.

Вот какие гамлетовы сомнения осаждали меня, пока я рассказывал монашенке о себе, надеясь своей откровенностью спровоцировать ее собственную. Ведь я даже не знал ее имени!

Так и не узнал.

Я не посмел расспрашивать ее, тем более она в конце концов ответила откровенностью на мою откровенность, рассказав не о себе, правда, а о своей черной сестре.

Судьба той была жуткая и невероятная.

Родом она из Уганды, где ее отец служил генералом у Иди Амина. После израильского рейда на Энтебе и без того мнительный диктатор заподозрил своих ближайших помощников в пособничестве врагу. Среди заподозренных оказался и отец этой девушки, которой тогда было восемь лет. Генерал был приглашен к Амину на обед, а когда поинтересовался, что сегодня будет подано на стол, услышал от своего шефа: «Ты!»

Его отвели на кухню, где он присутствовал при всех приготовлениях, а потом был заживо, прямо в мундире, сварен в огромной кастрюле. Когда Иди Амин пал, остатки генерала в студне были обнаружены у диктатора в холодильнике.

Перед тем как его сварить, Амин сообщил генералу, что его жена и восьмилетняя дочь будут отданы на потеху солдатам. Генерал слишком хорошо знал своего босса, чтобы не поверить.

Так и случилось. Жена покончила с собой, а девочку после солдат отдали в публичный дом, где она проработала несколько лет, пока ее оттуда не вызволили миссионеры и не отослали в Италию, где лечили от сифилиса и где она постриглась в монахини. Так девушки встретились и подружились.

– Я уже не представляю свою жизнь без нее. Как будто все, что с ней случилось, было и со мной. Вот тогда я и дала себе слово соблюдать целибат, а не когда приняла постриг. Знали бы вы, какая она кроткая! Таких смиренных существ больше в мире не существует. Мы все в обители в нее влюблены. Ей кажется, что она обречена, а потому должна торопиться служить Богу. Она слишком много страдала в этой жизни, все нормы перевыполнила. Я так боюсь, что с ней что-нибудь случится этой ночью…

– Что с ней еще может случиться? – возразил я.– У нее все позади. С ней все уже случилось.

Девушка как-то странно на меня взглянула и ничего не ответила.

История черной монахини поразила меня в той же мере, что и откровенность белой. Я был признателен ей, что она разрешила мои сомнения, сообщив о своем обете соблюдать целибат. Конечно, знай я ее подольше и будь помоложе и понастойчивее, я мог бы ответить на манер одного короля:

Чтоб жить, должны мы клятвы забывать,

Которые торопимся давать.

Для этого, правда, мне пришлось бы самому перевести Шекспира с русского языка, на котором я его только и читал, обратно на английский.

Сейчас я был даже рад, что мне не двадцать и нет во мне больше былой прыти и настырности. Я понимал, хоть и не смог бы никому объяснить, почему моя спутница, узнав страшную судьбу девушки из Уганды, отождествила себя с ней и отказалась от женской жизни. Да, с ее стороны это было насилие над природой, но разве групповое изнасилование восьмилетней девочки и ее последующая жизнь в публичном доме отвечают человеческому, а точнее, мужскому естеству? Коли так, то я тоже испытываю – нет, не стыд, а отвращение ко всему мужескому роду, к которому принадлежу.

После ее рассказа мое сексуальное любопытство поутихло, как будто бы и я стал отождествлять ее с несчастной девушкой из Уганды.

Как и тогда, мне трудно сейчас дать рациональное объяснение своим чувствам.

Заснул я где-то уже под утро. В ту ночь впервые в моей жизни мне приснился Бог.

Как Он выглядел, я, естественно, не помню, так как Он был, как и положено Ему согласно религии моих предков, невидим. Сначала возникла чисто коммуникационная проблема, ибо во сне я не знал английского, на котором мне предстояло вести с Ним разговор. Сказалось здесь, по-видимому, мое итальянское безъязычие, а заодно, возможно, мои дневные и вполне реальные комплексы, связанные с несовершенным и неадекватным моим английским, но поразительно, что и во сне я не мог представить разговор с Богом ни на каком ином языке, кроме английского, хотя, судя по всему (в том числе по прямой ветхозаветной аналогии, о которой я еще скажу), это явно был Бог моих предков, и в разговоре с Ним куда более уместным был бы, скажем, арамейский, а вовсе не английский.

Бог, однако, на то и Бог, чтобы каким-то образом быстро и безболезненно разрешить языковую проблему и перейти к сути, которая сводилась к Его обиде на меня. Это было очень странно, даже во сне, общаться с обиженным лично тобою Богом. Но самое поразительное, что многочисленные мои прегрешения и проступки, которые Он педантично перечислял, все относились к итальянскому путешествию, то есть были совершены в самые последние дни. Вот уж действительно – всяко лыко в строку, я был кругом виноват: и в незнании итальянского языка, и в обманах доверчивых сицилийских кондукторов, и в бесплатном прохождении в Уффици, и в невозвращении найденного на Пьяцца Навона кошелька с семьюдесятью тысячами лир, и в скандалах с женой, и даже в скандале с официанткой из-за востребованной платы за матерчатые салфетки. Я не все запомнил, список моих прегрешений был значительно длиннее. Было поставлено также на вид, что Его я забыл, зато посещаю языческих богов.

– Один раз я воспрепятствовал, но до тебя все равно не дошло!

Это была правда.

Пять лет назад я впервые побывал в Греции – лучше путешествия у меня не было, хоть я и объездил всю Европу, а во многих странах бывал неоднократно. С тех пор я ищу следы пребывания любимых моих греков повсюду – теперь вот в Италии. Перво-наперво я решил съездить в Пестум, где однажды уже был во время «римских каникул», транзитом на пути из Москвы в Нью-Йорк. Для меня это было самое первое свидание с древнегреческой цивилизацией – несмотря на гибельную августовскую жару, храмы поразили мое воображение, и вот теперь я мечтал увидеть их снова. Тогда, помню, мы переночевали в Неаполе, а оттуда был всего час до Салерно и столько же от Салерно до Пестума. На этот раз нас, как людей уже небедных, угораздило остановиться на Капри, откуда мы сначала пароходом добрались до Сорренто, а потом на поезде, колесящим вокруг подножия Везувия, до Помпей, где два часа прождали автобус, следующий в Салерно, но шофер, так как мы были единственными у него пассажирами, высадил нас в каком-то неведомом городке, где мы час добирались до станции, а потом еще час ждали поезда, чтобы с пересадкой добраться наконец до Пестума, но это был железнодорожный Пестум, а уже от него пришлось взять такси и доехать до вожделенного Пестума с древнегреческими храмами, которых на этот раз так и не увидели, потому что огороженное пространство с ними было теперь музеем и закрывалось за два часа до захода солнца, а мы попали туда, когда оно давно уже зашло. Это была чистая невезуха, но я действительно не подумал тогда, что это происки моего жестоковыйного Бога.

В конце концов, я стремился в Пестум вовсе не для того, чтобы поклониться Его соперникам, но из чисто эстетических соображений.

За неудачу с Пестумом я взял реванш в Сицилии, в которой колонизировавшие ее древние греки настроили храмов, театров и форумов, и многие до сих пор в отличной сохранности. Я видел греческий театр в Сиракузе – там, где музейные сторожа, маясь от праздности в мертвый туристский сезон, пропели моей жене канцону; по пути в Трапани и на обратном в Палермо перед нами мелькнул на несколько секунд дорический храм в Сегесте (она же Эгеста) и, наконец, мы побывали в долине храмов в Агридженто – взамен и возмещение за неувиденный второй раз Пестум. Таким образом, Бог был прав – я не внял Его предупреждению.

Часть Его мне упреков я пропускаю, так как они интимного свойства и будут непонятны читателю без длинных экскурсов в некоторые события моей жизни. Мой Бог явно не обладал чувством юмора, а потому осуждал меня также за некоторые, с моей точки зрения, вполне невинные шутки, которые я иногда, потехи ради, себе позволял. Ну, например, я всегда соглашался, когда какая-нибудь парочка совала мне в руки фотокамеру и просила запечатлеть на фоне достопримечательности. Полагая такое желание суетным, я обычно сдвигал объектив чуть в сторону, предвкушая то разочарование, которое их постигнет, когда они обнаружат на снимке один только знаменитый фон, а не себя на первом плане. Это ли не способ борьбы с забвением и неблагодарностью? Проклиная тебя за неумение и не догадываясь об истинных намерениях, незадачливая парочка неизбежно тебя припомнит.

Так вот, за это мелкое паскудство я также получил от Бога нагоняй, что считаю несправедливым.

А конец нашей встречи и в самом деле был выдержан в ветхозаветном стиле:

– А теперь давай поборемся,– сказал мне Бог, и мы стали с Ним бороться.

К сожалению, я не знаю – или не помню,– чем наша борьба кончилась, но среди ночи я проснулся от желания и долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь припомнить, где сейчас нахожусь и что со мной только что происходило. В уме я перебрал несколько вариантов – от ньюйоркжской квартиры до ветхозаветного стана, пока не вспомнил о взбесившейся Арно и вчерашних приключениях. Дополнительное неудобство я испытывал оттого, что на узком диванчике у меня затекла нога.

Я открыл глаза и при догорающей свече у святого Франциска с птицами увидел прекрасное ангелическое лицо монахини, которая сидела в кровати и наяву молилась Богу, с которым у меня во сне только что произошла такая крутая, хоть и по мелочам, разборка. Я знал теперь, о ком она так истово и безнадежно молится, хотя, признаться, не очень понимал причину ее беспокойства. Коли ее черная сестра уже перевыполнила норму положенного человеку страдания, то тем самым была застрахована на будущее – известно, что снаряд не падает в воронку от предыдущего.

Моя монашенка была похожа на одного из тех ангелов, которых я повстречал за это мое италийское путешествие великое множество – на фресках и мозаиках, в скульптурах и на картинах. В сполетском дуомо Филиппо Липпи изобразил их стоящими на коленях на облаке над яслями, где родился Христос, а у Джотто в Ассизи они летят над Святым Семейством, которое бежит из Вифлеема в Египет. Один из излюбленных мною в европейской живописи сюжетов – Благовещение, которому отдали дань как знаменитые, так и безвестные мастера (мне больше всего нравятся Симоне Мартини, Пьеро делла Франческа, Боттичелли и Леонардо да Винчи). А ангелы Лоренцо Гиберти на воротах флорентийского баптистерия, сопровождающие или представляющие Бога во всех Его великих деяниях! Особенно хороши они в сценах с Авраамом – и там, где все трое заявляются к нему в гости, и там, где один из них хватает его за руку в самый последний момент, когда обезумевший старик уже занес нож над связанным сыном. И, конечно же, ангел, повредивший в равной борьбе бедро Иакова, в то время как я отделался легким испугом и затекшей ногой. Когда Фалес Милетский пишет, что «всё полно богов», он имеет в виду именно ангелов, этих бесплотных и бесполых посредников между горним и дольним миром, тайных агентов Бога. Скорбящие и улыбающиеся, поющие и музицирующие, благословляющие, трубящие, разящие – воинство Бога у Него на посылках! В Италии я настолько свыкся с этим крылатым племенем, что начал подозревать – а не существуют ли они где-нибудь на самом деле? И вот впервые я увидел живого ангела, и этот ангел молился и плакал.

Она не заметила, что я проснулся, и я сразу же закрыл глаза, чтобы вернуть видение в мир снов, где ему и положено находиться.

Вот тут на меня и навалились все переживания этой ночи и вся усталость вчерашнего дня, я провалился в сон, как в прорубь, и ничего уже мне больше не снилось. А когда я проснулся, монашенки в келье не было, и все мои безъязычные попытки ее отыскать оказались безуспешны – ее и след простыл. Впрочем, не только ее – никого в монастырской гостинице уже не было. Был полдень, и впервые за много дней не дождило, хоть небо и было обложено, как горло при ангине. Я попытался отделить сон от яви, но все так сплелось в этой ночи, что невозможно было понять, состоялся ли действительно мой разговор с Богом и видел ли я наяву плачущего ангела. Теперь я уже готов был усомниться в самом существовании монашенки.

Через два часа я добрался на рейсовом автобусе до Флоренции. Зря надеялся – жена за меня нисколько не беспокоилась, так как по телевизору показали, что вытворяет сдуревшая Арно, и сообщили, что железнодорожное сообщение между Сиеной и Флоренцией прервано. Подробностей этой ночи я жене не рассказал, да она и не очень интересовалась.

С женой мы не то чтобы помирились, а просто не вспоминали о скандале, как будто его и не было, потому что любое выяснение отношений неизбежно привело бы к новому конфликту.

Мы отправились взглянуть на Арно – вид у той был жалкий, безобидный, присмиревший и, я бы сказал, виноватый, как у нашкодившего кота. Мелководная, с большими отмелями, кроткая и безопасная речка – если не знать ее повадки, непонятно даже, зачем флорентийцы загнали ее в такое глубокое каменное ложе. Внизу по отмелям ходили рабочие с длинными шестами и рыболовными сачками – собирали все, что нанесла река за последние дни. Около Понте Веккьо толпа зевак следила за водолазами, которые ныряли за смытыми вчера с его лотков драгоценностями.

Я вспоминал свои ночные приключения как небывшие – либо бывшие не со мной, с кем-то другим, а мне пересказанные. Однако ночью я никак не мог заснуть, передо мной стояло заплаканное лицо монашенки.

На следующий день мы уезжали из Флоренции в Рим. Я довольно рассеянно листал роскошный альбом с репродукциями картин Уффици, купленный уже после ночного разговора с Богом – отчасти в возмещение за то, что прошел туда зайцем, а жена читала «Herald Tribune».

– Смотри,– сказала она,– что наделала твоя Арно! Трое погибших – врач, туристка и монахиня!

– Что ты сказала? Что ты сказала? – закричал я, когда до меня наконец дошло, и выхватил у нее газету.

– Псих! – пожала жена плечами и отвернулась к окну.

Я держал перед собой газету и ничего не видел. Мелькали какие-то никчемные заголовки и фотографии. Клинтон, Ельцин, Мадонна, Вуди Аллен, принц Чарльз и принцесса Диана – господи, как все это было ничтожно в сравнении с тем, что случилось! Ее смерть была прямым доказательством ее существования – значит, были на самом деле и эта ночь, и монастырская гостиница, и разговор с Богом, и плачущий ангел, сидящий в кровати!

Как это произошло? Как она погибла?

В конце концов я нашел эти петитные заметки, загнанные в правый нижний угол второй страницы, в отдел «Travel Update». Забастовка испанских таможенников, нападения на туристов в Египте, открытие прямой авиалинии между Петербургом и Римом, ливневые дожди и наводнение в Тоскане, в результате которых погибли три человека, ехавшие в одной машине – последнюю угораздило в самую круговерть потока, опрокинуло, поволокло и сбросило в Арно у самого моста, где река бурлила, пенилась, ярилась и вставала на дыбы. Никому выбраться не удалось: ни срочно вызванному к роженнице врачу, ни неизвестно откуда взявшейся немецкой туристке, ни монахине из Уганды.

Из Уганды!

Стыдно сказать, но я готов был кричать от радости, первый раз в жизни я радовался чужой смерти и, как ни старался, так и не припомнил ее лица. Черное – все, что помню.

Не зря молилась, подумал я.

Зря молилась, подумал я.

– Слава Богу, слава Богу!– шептал я, как безумный.– Слава Богу, что не она! – И вспоминал плачущего ангела на узкой кровати в монастырской гостинице.

Наш поезд несся по Тоскане, а вровень с полотном вяло текла желтая мутная мелкая бессильная подлая Арно.