Владимир СОЛОВЬЕВ-АМЕРИКАНСКИЙ | Смерть монахини

Рассказ без имен.

Из книги «Как я умер. Субъективный травелог».

У меня есть в Нью-Йорке знакомая – скажем так, бальзаковского (хотя на самом деле чуть постарше) возраста,– которая зачастила в последнее время в Италию: по той причине, что там, и только там, она снова чувствует себя женщиной. Я, натурально, посмеивался над такой романтической – чтобы не сказать романической – точкой зрения, а зря: просто моя приятельница пользовалась для передачи чувств языком более примитивным, чем тот, к которому, благодаря литературе, привык я. Я еще старше моей беспокойной нью-йоркской знакомой и нахожусь в том возрасте, когда тело, которое я столько лет исправно ублажал, постепенно из единственного друга начинает превращаться в главного врага, с которым предстоит борьба в оставшиеся мне годы, и исход этой борьбы, увы, известен.

Нет, я еще не стар, но первоначальные симптомы старости налицо – стоит ли о них распространяться, когда они общеизвестны? И хоть ни палка, ни слуховой аппарат мне пока что не нужны, и с простатой у меня тоже все в порядке, но я уже приобрел вторую пару очков для чтения, а сходство моего рта с Парфеноном тщательно скрывается только благодаря реставрационным работам дорогостоящего дантиста. Исправно и даже, может быть, более профессионально, чем прежде, работает только один орган, но теперь-то я знаю, что по нему никак нельзя судить о состоянии организма в целом – к счастью или к сожалению, но этот орган отказывает обычно последним. Вот почему Тютчев был прав, когда писал об этом сраме – что может быть постыдней старческой любви? Мой рассказ не о любви, а о том, как я почувствовал себя в Италии мужчиной и что из этого вышло, почему я и вспомнил мою ньюйоркжскую почти ровесницу с тривиальными комплексами, которые она преодолевает во время поездок в Италию.

В отличие от нее, я поехал туда не один, и приключение, о котором хочу рассказать, произошло, когда, вернувшись однажды вечером в нашу комнату во флорентийском альберго «Лозанна», мы с женой в пух и прах разругались и на следующее утро разъехались в разные стороны: она с двумя пересадками в Перуджию, а я прямиком в Сиену, до которой от Флоренции час с небольшим.

Такие кромешные, отвратные, испепеляющие скандалы, которые перечеркивают все наше прошлое и после которых нет уже – вроде бы – пути назад, происходят у нас приблизительно раз в месяц – до рукоприкладства не доходит, но наговариваем мы друг другу черт знает что! И целиться не надо – попадаем в самые уязвимые места без промаха, ибо знаем друг друга как облупленных, все пороки, слабости, комплексы и неудачи, а последних в нашем возрасте накопилось невпроворот, и главная неудача – наше неудержимое старение, которое лишает надежды на осуществление взлелеянных с детства планов: жизненного времени у нас теперь в обрез. Кто еще способен на такую ненависть друг к другу, как супруги? Кто еще может так гнусно, так смертельно обидеть, как близкий человек – ни заклятый враг, ни беспощадный соперник.

Для этой нашей флорентийской ссоры были, конечно, еще и путевые причины – не в последнюю очередь метеорологические неурядицы: избегая летней жары и туристской толкотни, мы выбрали для своего италийского путешествия осенние месяцы, и теперь вот нас преследовал безжалостно непрерывный секущий ноябрьский дождь, сквозь сплошную сетку которого мы видели, почти не видя, и остатки римского форума, и ветхозаветные сюжеты на Райских воротах флорентийского баптистерия, и дорические колонны в Сицилии, и даже яркие, радужные мозаичные фасады тосканских и умбрийских кафедралов, которые без солнца просто непредставимы. Тем не менее мы неукоснительно, до мелочей, следовали тщательно обмысленному в Нью-Йорке и рассчитанному на итальянское солнце маршруту и возвращались запоздно усталые, промокшие, продрогшие, раздраженные и злые – в одну комнату и в двуспальную кровать, к чему так и не привыкли за четверть века супружеского сосуществования (спим в разных спальнях), а потому эта совмещенная в одной постели жизнь была еще одной дорожной неурядицей, подкормом для всепожирающего огня супружеской ненависти, который бушевал между нами, несмотря на проливные тосканские дожди. Единственное, что ставило нас на ноги и возвращало силы – caffe espresso, трех глотков которого было достаточно, чтобы подзарядить внутренние батареи на несколько часов. К концу нашего маршрута – за сюжетными пределами этого рассказа – espresso действовать перестал и мы перешли на ristretto, а это, считай, уже чистый наркотик.

А в тот день, когда мы с женой разругались, нам как-то особенно не везло – за одним разве исключением: спутав вход с выходом, мы попали в Уффици без билетов, сэкономив таким образом 20 тысяч лир – те самые, на которые нас надули в osteria, подав недоваренные спагетти, салат из увядших овощей и омлет с tartufi, где трюфели даже не угадывались, и включив в счет загадочные tovagliolo, которые оказались матерчатыми салфетками по 10 тысяч лир за каждую. Не уловив в этом эпизоде иронической изнанки и переоценив свои полемические способности, мы вступили было в бой, отстаивая свое право пользоваться ресторанными салфетками без дополнительной платы за них, но были разбиты в пух и прах совместными усилиями официантки, кассирши и подоспевшего повара, который для вящей убедительности явился, засучив рукава и поигрывая мускулами.

К сожалению, безбилетное путешествие по лучшему в мире музею предшествовало проигранной битве из-за tovagliolo – к тому же один из нас чуточку скуповат, а другой, наоборот, слегка расточителен и капризен.

К сему надо добавить множество других разногласий, которые отнюдь не скрашивали наше совместное путешествие. В том числе – прямо относящиеся к жанру дальних странствий. Один из нас с детства, когда легко и с удовольствием осилил тридцатитомное собрание сочинений Герцена,– по-немецки педант, ненасытен и всеяден, и барочный фасад ему не менее интересен, чем шедевр кватроченто, в то время как другой – сноб, и задерживается только на безусловных художественных достижениях, которых в Италии тоже предостаточно, да и в них разбочив и субъективен: Пьеро делла Франческа и Карпаччо ему ближе Рафаэля и Леонардо. Один пробегает по средневековым улицам и музейным залам галопом, будто за ним кто гонится, а другой обходит города, церкви и галереи обстоятельно, не торопясь, до упора, оборачиваясь и по многу раз возвращаясь к уже виденному (если б я был Лотом, моя жена давно бы уже превратилась в соляной столп). Все это создает некоторые неудобства – одному супругу приходится постоянно ждать другого. Так случилось и в Уффици – пока один из нас педантично, с путеводителем в руках осматривал каждый предмет коллекции Медичи, другой, обежав галерею и остановившись у нескольких любимых картин, прильнул уже к окну и глядел сверху на взбухшую от дождей, поднявшуюся до уровня набережных реку Арно, которая, опасно накренившись, неслась по наклонной прямо на Понте Веккьо – Старый мост, с его ювелирными и антикварными лавками. Потом мы шли по набережной этой взбесившейся реки, и один из нас вспомнил сюжет «Медного всадника», а другой счел ассоциацию надуманной и выспренной. Кто прав? Конечно, гробы с размытого кладбища еще не плыли по флорентийским улицам, но Арно «металась, как больной в своей постеле беспокойной» – это уж точно, страшно было смотреть на этот бешеный желто-глинистый поток почти вровень с набережной, который стремительно проносил мимо нас вырванные с корнем деревья.

Дело вот еще в чем. Мы приехали в страну, где было достаточно зафиксированных в путеводителях опасностей: от неаполитанских жуликов, сицилийской мафии и нерекомендуемых впечатлительным и слабонервным туристам капуцинских катакомб с выставкой забальзамированных палермских мертвецов начиная с XVII века (чем не предтеча ленинского мавзолея?) до Везувия, этого дикого участника европейской цивилизации, который, уничтожая, сохранял – Помпеи, к примеру. Об Арно нас никто не предупредил, и визуальные сигналы надвигающейся опасности мы воспринимали скорее с эстетической, чем с реальной, точки зрения. Вот почему аналогия с «Медным всадником» возникла у одного из нас как сугубо литературная, а другому показалась натянутой. Да и что такое жалкая какая-то речушка Арно для жителей берегов – сначала Невы, а теперь вот Гудзона?

Короче, я оказался совершенно не подготовлен к событиям, которые произошли.

Уезжая на следующее утро после семейного скандала на запад, то есть в том же направлении, куда несся мутный и взмыленный поток, я беспокоился за жену, которой предстояли две пересадки по пути в Перуджию, где среди умбрийских холмов и мглистых далей тек мелководный и безвредный Тибр и мирно плескались некрупные озера. Я знал о рассеянности моей жены, но не подозревал о коварных повадках Арно.

Поезд мчался среди затопленных полей и огородов, которые я замечал краем глаза, углубясь в чтение «International Herald Tribune» и с опозданием узнавая о политических баталиях в России и Америке, которые воспринимал теперь из равновеликого далека. Вот уж действительно «над схваткой» – в полном смысле этого слова! С никому здесь не нужным запасом русской речи в голове и американским паспортом в кармане я путешествовал по Италии, и не было в мире страны, где бы я не был иностранцем. Мои интересы неожиданно сместились от двух сверхдержав – прежней и сущей – к Италии, которая таковой, то есть единой и неделимой, была, оказывается, всего век с небольшим, и вот теперь, когда пошла мода на распады – «и тянет страсть к разрывам»,– готова была присоединиться к «клубу бывших» – СССР, Югославии, Чехословакии: ломбардская лига промышленно и культурно развитых северных провинций не желала больше тратиться на южных нахлебников, которые не признавали центральное правительство, не платили налоги и подчинялись только сицилийской козе ностре, неаполитанской каморре и им подобным организациям. По мне, пусть даже Венеция и Неаполь будут в разных странах – почему нет? Единственный пример этих политических неурядиц я наблюдал только однажды в Риме, когда вечером у Колизея столкнулся с мощной демонстрацией скинхедов с факелами, которые выкрикивали «Дуче! Дуче! Дуче!», но производили скорее все-таки опереточное впечатление – как и московские «памятники».

Последней в «Herald Tribune» я глянул сводку погоды – увы, неутешительную, а над ней «Travel Update» c сообщениями о закрытии на несколько часов римского аэродрома из-за ливневых дождей и эвакуации жителей Пизы из-за наводнения, которое я мог теперь и сам наблюдать, глядя в окно либо разглядывая фотографии на первых страницах итальянских газет у моих соседей. Мы в самом деле живем в global village, газетные заголовки не нуждались в переводе: «Allarme in Toscana per l’Arno in piena». На той же странице было сообщение о падении очередного итальянского правительства, фотография очередной жертвы козы ностры и, в связи с выходом книги «Секс», очередной портрет Мадонны – в полный рост, в туфлях на высоких каблуках, с сигаретой во рту, с сумочкой в руке и в чем мать родила. Газету эту читала молодая монахиня, которая показалась мне куда привлекательней Мадонны. Распущенное мое воображение мгновенно произвело рокировку, прикрыв наготу Мадонны монашеским одеянием и раздев сидящую напротив меня девушку. Подальше от этих соблазнов – и я прилип к окну, продолжая завороженно глядеть в него, даже когда мы мчались по длинным гулким туннелям.

В Сиене я столкнулся с этой монахиней еще дважды – в библиотеке Пикколомини, где мы рассматривали фрески Пинтуриккьо, и под аптечным навесом рядом с Пьяцца дель Кампо, куда нас загнал обрушившийся на Сиену ливень. Да, с погодой нам не везло, хотя в каком-то другом смысле как раз повезло – лично мне. Но я снова забегаю вперед.

Как это я не заметил в поезде, что моя монахиня была не одна, а с чернокожей компаньоншей? Или в поезде негритянки еще не было? Они говорили по-итальянски, и до меня доходили только имена собственные – в том числе часто повторяемое «Арно». Из-за дождя и одиночества во мне поднималось раздражение – не слишком ли много значения они придают погодным каверзам? Черная монахиня показалась мне уродливой, но скорее все-таки по контрасту с белой подругой. А та была прелестна – с бирюзовыми, как у моего сиамского кота, глазами, припухлыми чувственными губами, чисто флорентийским (сужу по живописи) овалом лица. Я легко представлял ее среди персонажей Пинтуриккьо, Гоццоли, Гирландайо или даже Фра Анджелико, но в то же время она напоминала одну мою одноклассницу из украинок, с которой мы как-то остались в школе допоздна, готовя стенгазету, и я гонялся за ней по партам, но настиг только спустя четыре года, когда работал завлитом в ленинградском ТЮЗе, а она подвязалась в самодеятельности при Доме культуры им. Первой Пятилетки, однако это было уже не то, что я ожидал, когда учился с ней в одном классе.

Сообщаю об этом в опровержение утешительной поговорки «лучше поздно, чем никогда».

Как и та моя одноклассница, монахиня была небольшого роста, но полнотела, хотя серо-голубая ряса, которая ей очень шла, не очень способствовала угадыванию точного физического облика. Наверное, если бы не монашеское одеяние, как нечто в моем представлении противоположное и противопоказанное ее красоте, я бы не обратил на нее особого внимания, а если бы не сходство с моей одноклассницей, в которую я был так влюблен, что гонялся за ней по партам наяву и во сне и ожидал от соития с ней чуда, которого не произошло спустя четыре года, я бы не продолжал думать о монахине уже после того, как ливень перешел обратно в рутинный бесконечный дождь и мы покинули наше убежище, чтобы затеряться среди жителей и паломников этого самого красивого во всей Италии города, а также германских туристов, которых я встречал повсюду – немецкая речь навязла у меня в ушах, они напоминали оккупантов.

Сиена, однако, город небольшой, и я надеялся столкнуться с монашенкой еще раз и уже высматривал ее среди прохожих, но безуспешно, да и что бы мне это дало? Так и не встретивши ее, я сел на пятичасовой поезд обратно во Флоренцию, полагая вернуться в альберго прежде жены, которой на возвратном пути из Перуджии снова предстояли те же самые две пересадки – в Теронтоле и Ареццо.

Дождь шел не переставая, вода в Арно поднялась так высоко, что стояла уже вровень с железнодорожными путями, и наш поезд стал похож на пароход; быстро темнело, в обратном порядке мелькали названия остановок, которые я проезжал утром и из которых запомнил только Эмполи, спутав его с Эболи, где остановился однажды Христос согласно версии Карло Леви.

До Эмполи, однако, доехать не удалось. Поезд застрял среди затопленных полей, вошел кондуктор и объяснил что-то по-итальянски, пассажиры повскакивали с мест и бросились к окнам. Я пытался разузнать что-либо у соседей, но никто не знал английского, как я – итальянского. Тогда я протолкнулся в соседний вагон и выкрикнул одну из немногих выученных мною по-итальянски фраз:

«Sono americano. Parla inglese?”

Откликнулся один человек – моя монахиня, и я удивился, как это не заметил ни ее, ни черной ее спутницы на сиенской платформе. Она объяснила мне, что впереди пути затоплены, а кое-где и размыты, и мы сейчас двинемся назад к Сиене. Мы прождали еще с полчаса, но пока ждали, дождь снова превратился в ливень, и Арно затопила рельсы, по которым мы только что приехали из Сиены. Мы оказались в ловушке среди затопленных полей и хлещущего ливня. Теперь я держался за мою монахиню, как за единственную связь с окрестным миром – многоречивым, но, увы, одноязычным. Она исправно переводила мне все, что узнавала сама, но ничего утешительного в сообщениях не было. Были слухи, что мы заночуем в поезде, который стал для нас Ноевым ковчегом посреди разбушевавшихся стихий. Этим своим сравнением я поделился с монахиней, и оно было воспринято более благосклонно, чем предыдущее, с «Медным всадником» – моей женой, которая уж точно теперь вернется из Перуджии раньше, несмотря на две пересадки, и еще поволнуется за меня, чему я был бы, признаться, только рад, рассматривая это ее гипотетическое волнение как своего рода реванш за все мои от нее обиды.

Естественно, каждый из нас полагал обидчиком другого.

Здесь я вынужден сделать небольшое отступление об итальянских железных дорогах, которые принято среди путешественников хулить, но лично я ничего, кроме благодарности, к ним не испытываю. Да, поезда иногда запаздывают минут на пятнадцать-двадцать, и наверное, при дуче, по которому тоскуют здешние бритоголовые, они ходили с той же точностью, как советские поезда при Сталине и Кагановиче, но я объездил на них всю Умбрию, Тоскану, Латиум и Сицилию, и в общем, за исключением сиенского эпизода, мне грех жаловаться. Но и за это сиенское приключение со свирепой Арно и смиренной монахиней я не в обиде на итальянских железнодорожников, которые, зная осенние повадки реки, могли бы, конечно, поднять рельсы на насыпь, а не прокладывать их вровень с заливными полями.

Собственно говоря, мужчиной я себя почувствовал в Италии еще до встречи с юной монахиней исключительно благодаря все тем же итальянским поездам, почему и не оскверню свой рот хулой, несмотря на регулярные опоздания, дурную вентиляцию и частую, даже в этот мертвый сезон, переполненность вагонов.

Еще в Нью-Йорке мы с женой купили «Italy Flexi Railcard», по 189 долларов каждая,– на восемь дней поездок в течение трех недель, что очень выгодно, так как, бывало, мы в течение дня ездили на четырех-пяти поездах либо, доплатив какую-то мелочь за спальную плацкарту, неслись ночью с одного конца пока еще единой Италии к другому. Благодаря сицилийским железнодорожникам, карточки эти оказались еще выгоднее – в отличие от своих североиталийских коллег, они подолгу рассматривали их и никак не могли взять в толк, где и как отметить в них наше путешествие. Скорее всего, они путали «Italy Flexi Railcard» с другими железнодорожными карточками, которые значительно дороже, но не ограничивают число поездок. Будь я немного честнее, я бы, конечно, помог несообразительным сицилийцам, но я, наоборот, как мог, отвлекал их, суя зачем-то наши американские паспорта либо распрашивая, когда нам выходить. Я вообще заметил, что уровень честности (или законопослушности) у меня несколько снижается, когда я приезжаю в чужую страну. Так или иначе, мы проездили по этим карточкам вдвое больше, чем нам полагалось.

В общей сложности каждый из нас провел в поездах и на перронах в их ожидании приблизительно столько же времени, сколько в отелях, пансионах и альберго, куда мы возвращались за полночь, а уходили спозаранку. Досыпали мы в поездах, где также ели, читали, разговаривали, ссорились и, как могли, общались с попутчиками – даже если те не знали английского. Существует некий международный воляпюк с частым вкраплением имен собственных, бурной жестикуляцией и ослепительными улыбками, которым мы научились уже в Америке. Вот этот железнодорожный эсперанто и стал нашей единственной связью с живыми итальянцами, хотя приехали мы в эту страну, скорее, ради их далеких предков на ренессансных картинах, раннехристианских мозаиках либо этрусских саркофагах.

Вдобавок – флюиды, которые без всяких слов соединяют мужчину и женщину, если те находятся в активном возрасте и пребывают в совместном общежитии более пятнадцати минут. Жена – не помеха, так же как я – ей. Путешествуй каждый из нас в одиночку, на месте флюидов, в качестве их продолжения, могли возникнуть и иные отношения, но каждому из нас было достаточно и флюидов после вынужденной американской аскезы – говорю не о романах, а именно о тех «психических токах», о той кемистри, которая пронизывает одновременно мужчину и женщину, хоть это чаще всего ничем не кончается. Кто спорит, конечная цель есть, конечно, соитие, но та аура, которая его окружает, а точнее то, что ему предшествует, и есть, на мой взгляд, основа цивилизованного общежития, что существует на самых разных уровнях в Италии и которого мне так недостает в Америке.

Довольно часто приходится мне ездить по делам на амтраке в Вашингтон и обратно, но никаких флюидов между мной и попутчицами не возникает, потому что мы не воспринимаем друг друга как мужчину и женщину. Мы можем поболтать, поспорить, но как нейтро, бесполые существа. Не знаю, толком ли я все это объясняю, но достаточно, мне кажется, трех свидетельств – моей ньюйоркжской приятельницы, моей жены, которой однажды в древнегреческом амфитеатре в Сиракузах ошалевшие от вынужденного безделия музейные служки пропели любовную канцону, да, наконец, и моего собственного: они, в Италии снова почувствовали себя женщинами, я – мужчиной. Я – задолго до встречи с моей монахиней, которая была теперь связующим звеном между мной и окрестным миром. В отличие от обеспокоенных попутчиков, я был рад приключению и уже предвкушал ночь в обществе прелестной девушки в поезде между Сиеной и Флоренцией. Мы действительно провели эту ночь вместе, но не в поезде, а в келье монастыря Поггьо-а-Кайано. Теперь уже я буду рассказывать по порядку, не забегая вперед и без отступлений.

Наш поезд неожиданно тронулся и двинулся потихоньку обратно к Сиене. Дождь хлестал в окна, кругом, сколько хватало зрения, стояла сплошная вода, ситуация с каждой минутой ухудшалась, и вот до того, как она стала совсем безнадежной, наш машинист решился и мы поехали по затопленным рельсам. Вода глушила, а дождь и вовсе заглушал гул поезда, вдобавок плохая видимость – полное ощущение, что мы плывем сквозь разбушевавшуюся стихию. Моя ноевоковчежная метафора оказалась ближе к реальности, чем я ожидал, хотя из всех тварей на нашем ковчеге были одни только люди. В вагоне стояла мертвая тишина, итальянцы напряженно следили за медленным продвижением поезда по затопленному полотну. Я почему-то не беспокоился – как оказалось, по легкомыслию. Вместо «Медного всадника» я вспоминал теперь другое сочинение того же автора:

Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья –

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог!

Дело, однако, было не в моем романтизме – мне все больше нравилась моя монахиня, и, ни на что, естественно, не надеясь, я с удовольствием наблюдал за ливневыми каскадами за окном и заливающей нас рекой. Монахиня рассказала, как в 1966 году Арно затопила Уффици, повредив старинные манускрипты и картины, не говоря уж о десятках погибших. Грех, конечно, но в душе я желал реке побить свой прежний рекорд.

Несмотря на отвагу машиниста, до Сиены нам добраться не удалось, но только до ближайшей станции «Кастелфиорентино», где в лучшую погоду и в более ранний час можно было, наверное, различить на холме очертания средневековой крепости, о наличии которой я мог только догадываться по длинному названию. Хорошо хоть, перрон был расположен выше путей, и под секущим дождем мы перебежали в зал ожидания, в котором я теперь боялся потерять мою толмачку и ангела-хранителя, так как пассажиров в нем набилось куда больше, чем было изначально расчитано строителями вокзальчика. Однако я благославил тесноту, которая чисто физически сблизила меня с монахиней куда больше, чем я бы сам отважился. По крайней мере, наши невольные касания добавляли мне кое-каких эмпирических знаний, коих я ощущал явную нехватку из-за монашеского одеяния, скрывавшего не только ее фигуру, но и часть лица и полностью – волосы.

Кто она – блондинка? брюнетка? шатенка? А может быть, рыжая? В своих железнодорожных странствиях я уже убедился, что итальянцы вовсе не сплошь брюнеты. Когда-то в Сицилии побывали норманны, «северные люди», о чем можно судить по их светловолосым и голубоглазым потомкам. Эврика! Если у нее глаза моего нервозного сиамца, то скорее всего она норманно-блондинистого типа. Или это не обязательно? Мне оставалось только гадать. Я не знал ни ее имени, ни возраста – на вид лет двадцать, вряд ли больше. И вот неожиданная и значительная прибавка к моему знанию благодаря тесноте зала ожидания. К сожалению, в нем было и душно, а потому, еще не зная, в чем дело, я обрадовался, когда все бросились к выходу, но не на перрон, а на привокзальную площадь. Монахиня объяснила мне, что нас будут развозить в автобусах, потому что, не в пример железнодорожному полотну, автострада расположена высоко, но к ней еще надо пробиться по местной дороге, а та местами затоплена.

Здесь мне удивительным образом повезло – одного автобуса оказалось мало, и, штурмуя его в числе других пассажиров, мы с монашенкой как-то потеряли ее чернокожую спутницу, которую она называла сестрой и очень за нее переживала. В автобус впустили ровно столько, сколько было сидячих мест, у станции осталось вдвое больше, в том числе африканская монахиня, которая восприняла разлуку с бóльшим смирением, полагая ее врéменной.

Увы, права оказалась не она, а ее бледнолицая сестра.

Мы медленно тронулись в путь – чуть было не сказал «по колено в воде». Полбеды, была бы вода стоячей, но ее все прибывало, она поднималась все выше и выше, она неслась поперек дороги, увлекая за собой все, что попадалось по пути, и машина время от времени содрогалась от тяжелых ударов. Я отвернулся от окна, у которого сидел, с одной из пассажирок случилась истерика, моя спутница, закрыв глаза и ритуально сложив руки, молилась. До меня, однако, вся катастрофичность ситуации дошла только, когда нам попались по пути два застрявших малогабаритных автомобиля с заглохшими моторами и взывающими о помощи водителями. Я, правда, надеялся, что нас выручат размеры и вес автобуса, но он неожиданно остановился, и я всей кожей почувствовал сомнения и страхи шофера – прямо перед нами, метров на десять вперед, шоссе было размыто, асфальт выворотило, а на его месте зияла, судя по всему, глубокая рытвина, в которой Арно устроила дикую круговерть. Дальше ехать невозможно, но и назад пути не было – о том, чтобы здесь, среди бушующих потоков, развернуться, не могло быть и речи. Мы оказались в куда худшем положении, чем когда наш поезд остановился посреди залитого водой поля. Однако и ждать было опасно, потому что ситуация ухудшалась с каждой минутой. И тогда шофер решил рискнуть, тем более сразу же после размытой части с вывороченным асфальтом шоссе поднималось на холм, а там уже до автострады рукой подать.

Мы осторожно, на тормозах, сползли в исступленный этот водоворот – вода доставала до окон, смотреть было жутко, я закрыл глаза, все это больше походило на сон или фильм, типа «Плата за страх», потому что никогда в жизни со мной ничего подобного не случалось.

Мы медленно продвигались по дну этой ямы, но в это время мятежная Арно где-то вблизи от нас смела еще одну преграду на своем пути и неожиданно обрушилась на автобус с удесятеренной силой, полностью накрыв волной, залепив грязью и глиной и остервенело застучав по окнам и крыше вырванными деревьями и кусками асфальта.

Автобус накренился, монахиню бросило на меня, я стукнулся головой о стекло, но боли не почувствовал и продолжал прижимать к себе свою спутницу. Молилась ли она в этот момент? Кто-то в автобусе истошно вопил, но вопль доносился словно издалека, грохочущая Арно заглушала все другие звуки, она одна имела право голоса в эту жуткую ночь. Я глянул на часы и по светящемуся циферблату моих «Командирских» скорее догадался, чем увидел, что уже полночь. В любую минуту мы могли опрокинуться, и тогда торжествующая Арно поволочет автобус за собой как свою главную в этот день добычу.

От этой незавидной участи спасла нас глубина ямы, да еще глыбы вывороченного асфальта по ее краям, на которые наш автобус и завалило. Я лежал теперь на окне, моя спутница рядом, но, видит Бог, мне было теперь не до флирта, а ей – тем более: она продолжала молиться. Я спросил ее, о чем она молится и был поражен ответом:

– За мою черную сестру.

Тут я не выдержал, тем более, хоть окна и были закрыты, вода уже начала проникать в салон:

– Что с ней стрясется! Если за кого сейчас молиться, так это за нас.

Окончание следует.