Владимир СОЛОВЬЕВ-АМЕРИКАНСКИЙ | Писатель: протагонисты и прототипы

Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.

1-е Коринфянам 13:12

Начну издалека, хотя из самого что ни на есть ближнего – из настоящего. Для особо продвинутых: в художестве время протекает иначе, чем в действительности, пусть литература, как и любые иные формы изящных искусств, а не только словесность, может, еще бóльшая реальность, чем действительность. Не знаю, врубается ли читатель, да мне и все равно, потому как пишу для самого себя и моего альтер эго – вот мой лучший читатель: я сам. Пишу и читаю собственные буквочки – одновременный процесс. А то, что требует объяснения, не требует объяснения.

Короче, нынешнее настоящее, которое стóит мне стольких сил и нервов, не утрамбовалось еще в память, из которой я обычно черпаю сюжеты, мысли, чувства и нюансы для своей квантовой лысой бесстыжей прозы. Вот именно: М-р Память, как звали героя лучшего, еще британского хичкоковского фильма «39 ступеней». Живите дольше, чтобы вспоминать мертвых – грузинский тост, а согласно нашему Солнышку, усладить мои страданья Мнемозина притекла. Ну да, не Муза, а Мнемозина. Или муза по имени Мнемозина? Вот почему вкратце о моих нынешних переживаниях – чем не сюжет для небольшого рассказа в мой медицинский сериал, да еще с уклоном в нуар?

Пора признаться, отбросив иерархические условности, что главное мое теперь чтиво – шекспировы драмы, а любимое кино – черно-белые нуары конца сороковых – начала пятидесятых, находя между ними много общего: сюжетный напряг, психоанализ, фатализм, некрофилия. Да хоть «Гамлета» взять с его первым вопросом «Быть или не быть?» – чем не зачин нуара? Не говоря о Призраке и многотрупье. Пусть кое-кто из близких и сочтет меня кощунником за сравнение Великого Барда с голливудским кино.

А вкратце о моих треволнениях и нервотрёпке ввиду цейтнота в мое время дожития или предсмертия (читателю на выбор) или до уничтожения нас ИИ в ближайшую пару-тройку лет, почему я и вынужден на краткость, которая не сестра моему таланту и даже не дальняя родственница.

После внезапной смерти моего врача во время операции на сердце (см. мой сказ с таинственным названием «Мамихлапинатапай»), я обратился к моим читателям и

по-читателям, а их у меня навалом во всем подлунном мире, посоветовать мне хороших врачей поблизости в моем спальном Куинсе. Из полученных рекомендаций отобрал по гендерному признаку: все врачи у меня мужики, почему не попробовать бабу? Мне это занятно и как писателю: с возрастом, да еще опосля ковида сузился круг моих наличных (а не виртуальных) знакомств, и врачи, медсестры, рецепционистки и пациенты, как я, составляют теперь мою вынужденную тусу. О своем гендерном выборе я пожалел на первом же аппойнтменте. Начиная с коммуникационных проблем, о которых замну для ясности.

А главное отсылка меня новым врачом к другим врачам: кардиологу, невропатологу, мозгоправу, колоноскопу, а теперь вот к урологу.

В большинстве случаев c помощью моего друга врача из Калифорнии (second opinion) я решал не ходить на сторону и не тратить время на эти маргинальные визиты. За одним исключением. Я связался с моим кардиологом, который когда-то лет 15–20 назад после разных тестов послал меня на stent in heart procedure. Процедура, вестимо, эвфемизм. Самая что ни на есть операция с мучительными пред- и последствиями, не говоря о самой. Однако теперь мой кардиолог сказал, что визит к нему только для определения, нужна ли мне операция-процедура на сердце, которую он не порекомендует в любом случае, да я и сам на нее не пойду: любая в моем возрасте все равно, что попасть в автокатастрофу, а в качестве альтернативы приглашает меня в ресторан повидаться и потрепаться, будучи моим поклонников.

Наконец, с урологом. У меня был хороший уролог-итальянец, который много лет назад сделал мне операцию-процедуру аденомы. Как и все остальные, эта была тяжелой – и сама по себе, и подготовка к ней и побочно-остаточные явления. Вот почему, исходя уже из личной эмпирики, ни на какую еще «процедуру» больше ни в какую. В мои преклонны годы не по силам. Да и зачем продлевать жизнь, когда я уже Агасфер, избегая его непристойного прозвища Вечный жид?

Опять-таки second opinion со статистикой: скорее всего возрастное расширение простаты (%), но это вовсе не значит, что там есть опухоль, а если есть (%), не обязательно онкология (%), и даже если (%), рак в моем возрасте протекает медленно, а я тем временем загнусь по другой старческой причине – мало ли? Вдобавок недавняя смерть моего приятеля-однолетки Саши Гранта, который часто брал у меня телеинтервью. Онкологии уролог у него не обнаружил, но тем не менее назначил процедуры, которые в его возрасте противопоказаны, начались осложнения, и Саша, намучившись с полгода, умер из-за того, что согласился на радикальное и ненужное лечение.

Его пример – мне наука. Если бы я слушался моей упоротой на операциях врачихи, я бы помер на операционном столе, как мой предыдущий врач, или от процедур, как мой дружок-коллега.

Легкой жизни я просил у Бога.

Легкой смерти должен был просить.

Тут и возникли у меня кой-какие подозрения из-за настойчивости, с которой опосредованно отсылала меня новый врач на операцию-процедуру – сиречь смерть в моем возрасте. Нет, не мания преследования – вас в самом деле преследуют, как говорит психиатр пациенту в известном анекдоте. И есть за что. Сколько уже было попыток, а жив курилка. Тьфу-тьфу, не сглазить – пока что. Спасибо милиции, которая меня бережет, да еще использует в качестве подсадной утки, подлавливая агентов моей географической родины. Нет худа без добра: с полдюжины доку-сказов, наверное, сочинил про мои злоключения, у которых покудова хэппи-энды.

Если не считать одного убийства моего двойника, схожего со мной визуально, возрастно, этнически. Паче четыре выстрела сзади. До сих пор чувство вины гложет за смерть в нашем с ним куинсовом лесопарке невинного Альберта Ицковича, с которым лично не был знаком, но пару раз пересекались, а теперь вот его еврейской физией оклеены деревья в нашем лесопарке и соседних улицах. Опять-таки сцылка на доку-рассказ «Убийство мертвеца» в моей седьмой по счету киевской книге «Империя – страна для дураков».

Но чтобы теперь они подобрались ко мне через врача? И тут очнулся во мне М-р Память: припомнил, кто мне эту врачиху присоветовал и кто у нее среди пациентов. И как жена с ее интуицией шепнула мне в этом клятом мед-офисе: «Тикать отсюда немедленно!». Увы, кота Шрёдингера сгубило любопытство, а не когда он был ни жив, ни мертв.

– Ты сам этого хотел, Жорж Данден! – говорит моя вечная подруга по жизни и по литературе, намекая на мой романный трактат с помянутым названием и легко узнаваемым прототипом, с которого все и началось.

Что не совсем так. А может и совсем не так. Просто прототип попался обидчивый и злопамятный, а в услуге у него тысячи исполнителей. А прототипы были и до этого. А где еще взять? Из ничего ничего и получится. Налево беру и направо, и даже без чувства вины.

Собственно, чувство вины если и возникало, то опосля, постфактум, а не в процессе. Не то чтобы аморален и большинство заповедей блюду, но когда увлечен, а точнее вовлечен в сюжетоплетение, тут уж не до моральных условностей. Может, опять сослаться на наше Солнышко: Поэзия (сиречь художество) выше нравственности – или по крайней мере совсем иное дело, написал Пушкин на полях статьи Вяземского. Да еще добавил в сердцах:

Господи Суси! Какое дело поэту до добродетели и порока? Разве их одна поэтическая сторона.

Пусть по своей писательской натуре я не натуралист, а скорее метафорист и фантазер, доверяясь ложному воображению (без сцылки, хотя сама по себе цитата штучная, но лично мною зацитирована до оскомины) и обливаясь слезами над вымыслом (здесь уж точно сцылка не нужна, наоборот, извиняюсь за клише). Больше того, используя знакомых в качестве моделей, я делюсь с ними собственным опытом, а потому знакомые в моих опусах себя не узнают и принимают за автопортрет, хоть и закамуфлированный. На самом деле, это я их камуфлирую под себя, иногда до неузнаваемости, а потому никто на меня не в обиде, как Левитан на Чехова за Рябовского в «Попрыгунье» (спустя пару-тройку лет помирились, и док Чехов даже вкалывал больному Левиафану, как он прозвал художника, инъекцию), а Робера де Монтескью на Пруста за барона де Шарлюса – было за что (разбежались на всю жизнь).

С другой стороны, откуда брать писателю свои персонажи? Не все же из головы, а по преимуществу – из памяти. Пусть прообразы – только импульсы для моего вымысла – домысла – умысла. Так и обозначим мое кредо: умышленный реализм. А никак не злоумышленный. Зла на моих прототипов не держу, а, наоборот, освобождаюсь от него, когда вникаю в их сокровенную суть, и даже сочувствую худшим из них.

Худшему из них?

Скорее усложняю, чем маскирую, своих героев – токмо художества ради, а не из каких-либо иных соображений: чтобы мой опус не сел на мель. Пусть помянутый пацан-пахан узнал себя и с тех пор, будучи злопамят, пытается достать автора за «Кота Шрёдингера». Вот даже врача, вероятно, подослал, шпаргалит мне инстинкт пророчески-слепой, а он меня редко подводил.

Именно этот инстинкт, интуиция, феномен пси и есмь я, как индивидуум. Это мой личный числитель, а в знаменателе наследственный аналитизм – спасибо предкам, которые тысячелетиями корпели над библейскими текстами, изощряя свой – нет, не ум, а разум. О разноте между ними см. у того же Шеллинга и прочих. А у Соловьева-Американского теорию числителя и знаменателя. А мы тем временем вернемся к отношениям между протагонистом и прототипом.

Иногда происходили иные истории, когда в литературном герое узнает себя человек, с которым я отроду не знаком или знаком шапочно. А однажды – с повестью «Вдовьи слезы, вдовьи чары» – случился и вовсе курьез. В вымышленной мною персонажке узнали себя разом четыре вдовы, которые, не сговариваясь, переслали мне через редакцию «Русского базара», где мой сказ был впервые напечатан, слёзные письма, а одна предлагала встретиться, ссылаясь на мой сюжет, где у авторского героя роман с вдовой покойного друга.

Увы, увы, увы!

Литература – это прием. Еще точнее, комбинация приемов, иногда амбивалентных, парадоксальных, противоречивых, антиномичных, несовместных. Но если писатель владеет литературным инструментарием, то он согласует их друг с другом. Собственно, претензии прототипов, когда реальных, а когда мнимых начались не с Кота Шрёдингера, а задолго до. Не упомню, когда именно.

Зато помню, например, как меня обложили за «Призрака, кусающего себе локти» – что под вымышленным героем протащил своего дружка Довлатова. Даже Лена Клепикова отчасти согласилась с моими критиками, хотя и признавала, что кампания против меня оркестрована. Признаю: тащу в прозу все как есть. Сырьем. В результате – литературный полуфабрикат, считает Клепикова. В том и задача писателя, чтобы сделать реальность неузнаваемой, зашифровать ее. Чтобы для читателя было тайной, кто прототип твоего героя.

Так не один же к одному, возражал я. Из друзей перевел в приятели. Якова Моисеевича, его небольшую и безобидную, если не считать сексуальных приставаний, таксу, превратил в громадину кота разбойничьего нрава. В повести я помогаю герою овладеть азами автовождения, в жизни – наоборот. В «Призраке, кусающем себе локти» я хотел сказать то, о чем вынужденно умалчиваю в моих мемуарно-исследовательских главах в совместных с Клепиковой книгах о Довлатове.

В том и пикантность, что тайна должна быть отгадываемой или казаться таковой. Не только документ зашкаливает в анекдот, но и анекдот притворяется документом. Согласен: писатель зашифровывает реальность. А читатель дешифрует литературу. Иногда – неверно. Живые герои бунтуют против автора. Тот же Тургенев никогда не простил Достоевскому Кармазинова в «Бесах», а ближе к нам Марк Поповский посмертно мстил Довлатову за то, что тот в «Иностранке» изобразил похожего на него резонера, хотя Сережа сожалел об этом и незадолго до смерти послал Марку покаянное письмо. Но Поповский его так и не простил.

После «Трех евреев», которые вызвали самый большой литературный скандал в эмиграции, а потом в России, ни один другой мой опус не вызывал такой бурной реакции, как «Призрак, кусающий себе локти» (до суперрезонансных «Post mortem» и «Кота Шрёдингера»). Не сама по себе повесть, сколько ее главный герой, в котором многие читатели опознали Довлатова. Резонанс был еще тот! Кто-то, помню, назвал меня бикфордовым шнуром, поднесенным к русской литературе.

Вот что еще любопытно – хотя повесть впервые опубликована в Москве (в ежеквартальнике Артема Боровика «Детектив и политика» и в моем сборнике, на обложку которого я вынес название «Призрак, кусающий себе локти»), скандал разразился в Нью-Йорке, где проживали ее автор, герой и прототип. «Новое русское слово» несколько месяцев кряду печатало статьи по поводу допустимого и недопустимого в литературе. Начал дискуссию помянутый публицист Марк Поповский статьей «Зачем писателю совесть?» – он узнал себя в герое Довлатова, страшно на него разобиделся и отнес его прозу к жанру пасквиля: «…именно Довлатов в течение многих лет оставался главным в жанре пасквиля», «Во всех без исключения книгах Довлатова…

нет ни одного созданного автором художественного образа», «Критики упорно обходили нравственную, а точнее безнравственную, сторону его творчества». Заодно Марк подверстал в пасквилянты Валентина Катаева, Владимира Войновича, Эдуарда Лимонова и других авторов. Затесался в эту дурную компанию и Владимир Соловьев с его «Призраком, кусающим себе локти».

Что же получается? Довлатов – родоначальник пасквилянтского, либо, как называют его изустно, обсирательного, жанра, а Соловьев – его последователь? В том смысле, что отыгрались кошке мышкины слезы: Соловьев поступил с Довлатовым тем же манером, что Довлатов со всеми нами. Сам Довлатов называл свой литературный метод псевдо-документализмом.

А что прикажешь делать? Окрестная реальность – кормовая база писателя. Та же история у меня повторилась с другой повестью – «Сердца четырех» (также в ежеквартальнике «Детектив и политика» и в упомянутом моем сборнике). В описанном мною литературном квартете отгадывали Войновича, Искандера, Чухонцева и Камила Икрамова. А потом пошло – поехало: «Кумир нации» – это Евтушенко, «Живая собака» – Бродский & Кушнер, «Еврей-алиби» – Боря Парамонов, «Некролог себе заживо» – Игорь Ефимов, «Дочь своего отца» – Надя Кожевникова, а Довлатов с Юнной Мориц – в доку-рассказе «Уничтоженные письма». «Post mortem» и говорить нечего – вылитый Бродский, и там же – Евтушенко, Шемякин, Кушнер, Бобышев и снова Довлатов, куда от него денешься! Особенно я не рыпался: пусть говорят. Но человек не равен самому себе – привет Льву Николаевичу. Тем более литературный герой – своему прототипу.

Я принял участие в той дискуссии в «Новом русском слове» дважды. Сначала статьей «В защиту Сергея Довлатова», а потом, когда эпицентром скандала стал я (мне не впервой), следующей статьей – «В защиту Владимира Соловьева».

Поиски прообразов литературных персонажей – занятие само по себе безвредное, я отношу его к занимательному литературоведению. Другое дело, что с отождествлением вымышленных персонажей с их реальными вроде бы прототипами надо быть предельно осторожным. Даже в таких очевидных случаях, как Карнавалов – Солженицын у Войновича в «Москве-2042» либо Кармазинов – Тургенев у Достоевского в «Бесах». Однако пародия – не копия и не клон, писатель – не ксерокс и не сканер. С другой стороны, пародия – не пасквиль. В сталинские времена «Бесы» и в самом деле проходили по разряду пасквиля, и мне было жаль, что дискуссия в «Новом русском слове» возвращала читателей к той примитивной эпохе, – примитивной в обоих планах: эстетическом и нравственном. Об этом я и писал, отвечая зоилам Сергея Довлатова и Владимира Соловьева.

Что касается Довлатова, то этот большой, сложный, трагический человек входил в прозу, как в храм, сбросив у его дверей все, что полагал в себе дурным и грязным. У меня иной подход к литературе, мы с Сережей об этом часто спорили на наших бесконечных прогулках окрест 108-й улицы в Куинсе, мне казалось, что даже из литературы нельзя творить кумира, но уж никак я не могу назвать его тонко стилизованную прозу безнравственной. Бессмысленно превращать писателя Довлатова в какого-нибудь Селина, маркиза де Сада или, на худой конец, Андрея Битова. Другой почерк, другой литературный тип, но люди с деревянным ухом этого не улавливают. Так же, как мнимого автобиографизма прозы Довлатова: все его персонажи смещены супротив реальных, присочинены, а то и полностью вымышлены, хоть кивают и намекают на какие-то реальные модели.

Куда труднее мне говорить о повести «Призрак, кусающий себе локти» и ее герое. В своих ответах моим зоилам я ссылался на общеизвестную формулу Флобера, который на вопрос, с кого он написал свою слабую на передок героиню, ответил: «Эмма Бовари – это я!» Тем более мне – ввиду гендерного совпадения – позволено сказать: герой-призрак – это я, хоть я и сильно увеличил себе рост по сравнению с моим, умножил число любовных похождений и сделал куда более обаятельным, чем я, увы. С пониманием этих вот элементарных законов художества можно уже подыскивать прототипы, которых часто несколько для одного литературного героя. Даже в самой великой анти-автобиографии всех времен и народов – «В поисках утраченного времени» – у каждого из главных героев по три-четыре прототипа, тогда как сам Марсель Пруст расстраивается на Марселя, Свана и Блока, а свой гомосексуализм раздает и вовсе неавтобиографическим героям.

Так я оправдывался и выкручивался, но критики железно видели в герое повести «Призрак, кусающий себе локти» Довлатова и ссылались на то, что мой герой был пьяница и бабник, пока не умер от излишеств. «Ну, мало ли в нашей литературной среде пьяниц и бабников…» – и я перечислял знаменитые имена.

Почему я заново опубликовал «Призрака…» в наших с Леной Клепиковой соавторских книгах о Довлатове? Я хотел дать возможность читателю сравнить вымышленный все-таки персонаж с мемуарно-документальным. Не исключаю, что художественным способом можно достичь бóльшего приближения к реальности, глубже постичь человеческую трагедию этого писателя. Лот художества достигает большей глубины.

Может, Лена Клепикова была и права: кому теперь время заниматься раскрытием псевдонимов моих героев? Не те времена. Новым временам нет дела до старых, мертвецам – до живых, живым – до мертвых. Как-то я был на одном гульбище в день рождения моего друга в ньюйоркжском ресторане «Эмералд» на Куинс-бульваре, недалеко от Сережиного дома. Среди присутствующих было несколько его состарившихся знакомых и даже герои его мнимо-документальной прозы и записных книжек (в том числе неоднократно им помянутые братья Изя и Соломон Шапиро). Не уверен, что Сережа узнал бы нас, какими мы стали. Представляю, как он мне говорит: «Господи, как вы постарели, Володя! Я вас не сразу узнал…» Зато он остался тем же, что был, – мертвые не стареют. А сам наш район с его большаком – 108-й улицей, где Сережу знал каждый, – неузнаваемо этнически изменился: вместо от Москвы до самых до окраин здесь теперь поселились «граждане Востока» – бухарские евреи, которые знать не знают Довлатова, да и он вряд ли подозревал об их существовании. Со многими из них я дружу.

Опуская другие претензии ко мне прототипов, включая близкого мне человека. Отмечу напоследок недавний позитивный опыт. Виртуально я подружился с одним талантливым поэтом, нечто вроде броманса меж нами, а потому никакого удержу – сочинил рассказ «Проделки подсознания» и на всякий случай послал прототипу, готовый убрать все вызывающие сомнения места. По счастию, талантливый поэт оказался талантливым читателем: никаких к автору претензий. В таком виде рассказ и опубликован сначала в «Континенте», а теперь вошел в мою новую киевскую книгу.

Возвращаясь к настоящему времени, я решил избавить себя от ненужной нервотрепки, а может и от прямой опасности, кто знает, и поменял лечащего врача на нового – такой душка оказался! А сомнительную врачиху убрал в память, из которой черпаю сюжеты для новой прозы. Может, когда и понадобится для моей псевдодокументальной прозы, чтобы с помощью пророчески-слепого инстинкта реализовать мои догадки, подозрения и гипотезы в литературный факт.

Само собой, все герои под псевдонимами.