Владимир СОЛОВЬЕВ-АМЕРИКАНСКИЙ | ОШИБКА

Из книги «Как я умер. Субъективный травелог».

Photo by Mehmet Talha Onuk on Unsplash

Ее мертвое лицо до сих пор стоит передо мной, хотя все оказалось не совсем так, как мне показалось с первого взгляда. На прекрасный лик была надета меловая маска смерти: ни кровинки, глаза закрыты образ настолько безусловный, что кто бы потом ни останавливался у места катастрофы, бежал к ней, не обращая внимания на ее окровавленного спутника, здоровенного малого, который безучастно сидел на обочине дороги в съехавшем набок мотоциклетном шлеме и что-то невнятно бубнил себе под нос, кося под какой-то голливудский образ – будто и кровь на лице, и порванное ухо были работой киношного гримера, а не самой что ни на есть взаправдашней реальностью.

Сострадание избирательно, нас не хватает на жалость ко всем, кто ее заслуживает, да и как было ему сочувствовать, коли он был виновником катастрофы, разогнавшись на этой опасной дороге и не справившись на повороте с рулем? Какое там сострадание – скорее осуждение за гибель ни в чем не повинной девушки. Сам будь здоров, сидит со шлемом набекрень и поводит глазами, будто ничего не сечет, в то время как девушка, похоже, кончается, если не уже. Кого-то она мне смутно напоминала, и в иной ситуации я бы поворошил в своей дырявой памяти, но не до того было – я пытался ей помочь, но по неумению сделал еще хуже. Минут через двадцать, еще до «скорой», которой я так и не дождался, опаздывая в «Ржавый якорь», где назначил свидание моей соседке по кемграунду, прибыли вызванные по сотовому телефону две пожилые медсестры на мотоцикле и, минуя окровавленного голливудского молодца с растерянным лицом и рваным ухом, бросились к опрокинутой навзничь девушке: ее тело, придавленное мотоциклом, лежало головой вниз в канаве, отделявшей шоссе от скалы, причем голова была на камне, об который она, скорее всего, и ударилась, и я представил, когда заметил валявшийся поодаль треснувший пополам шлем, то, чего не видел: кроваво-мозговое месиво, вытекающее сквозь разбитый затылок. Еще несколько минут назад она была жива – сам слышал, как застонала, когда в отчаянии от своей беспомощности, я пытался вытащить ее из-под мотоцикла. Вот блин!

А начинался этот день безоблачно, с анекдота, даже с двух.

Как обычно, я проснулся ни свет ни заря, вылез из палатки и отправился в уборную вскипятить воду в электрочайничке. Это занимает минут десять (в термос влезает два чайничка), и я прогуливаюсь поблизости, наблюдая, как бледнеют, а потом и вовсе исчезают на небе звезды – по мере того, как из океана поднимается раскаленный шар. Любимейшее мое время: палаточный лагерь еще спит, даже птицы безмолствуют, словно у них пересохло в горле, а вокруг, не обращая на меня никакого внимания, носятся бесстрашные на безлюдье зайцы – здесь они в два раза крупнее лонгайлендовских, зато белки, не в пример нашим, – мелкие, жалкие, с проволочным хвостиком.

По моим расчетам второй чайничек уже должен был закипеть, но на полпути в уборную меня остановил звонок, разрывая предрассветную тишину. Это было так странно – и потому что в такую рань, и потому что из телефона-автомата, который, по моим понятиям, был инструментом односторонней связи: отсюда – с миром. Помедля, я все-таки снял трубку и, не очень вслушиваясь в далекий женский голос, сказал, что она ошиблась номером.

– Это кемпграунд? – услышал я.

Я пояснил, что это телефон-автомат, а не офис, который еще закрыт.

– На кой мне офис! Не могли ли бы вы позвать моего мужа? Это срочно.

– Здесь около двухсот мест! Не будить же мне всех подряд!

– Обычно он располагается вблизи уборной. Да вы легко найдете по номеру машины… – И она назвала его.

Я отправился на поиски, по пути пытаясь представить, что заставило эту женщину в такую рань разыскивать мужа – среди гипотетических вариантов один трагичнее другого.

Быстро нашел машину, около которой стояла оранжевая палатка; из палатки доносились какие-то странные звуки, будто там кто возился и постанывал во сне. Как до меня сразу не дошло!

Но положение и так было аховое – в палатке нет двери, стучаться некуда. Пытался обнаружить свое присутствие, несколько раз кашлянув, – никакого отзыва, возня и шум в палатке усиливались по нарастающей, она уже ходила ходуном,– или это мое утреннее воображение, работая на холостых оборотах, все несколько преувеличивало? Пришлось произнести нечто более членораздельное:

– Эй там, вас к телефону.

Палатка мгновенно стихла, раздался звук открываемой молнии, и в щель просунулась взлохмаченная девичья головка на голых плечах, легко воссоздал их обнаженное продолжение – соответственно, и по моему телу сигнал пробежал от глаз до гениталий.

Я повторил насчет телефона, пояснив его местонахождение,– возле уборной.

Девица расхохоталась и крикнула в палатку:

– Иди, это тебя…

А мне сказала:

– Его жена. Обзванивает по ночам все мотели и кемпграунды – нас разыскивает, – и скрылась в палатке.

Не дожидаясь появления ее партнера по любовным играм, я отправился восвояси, испытывая к нему понятное чувство скорее возбуждения, чем зависти. Нет, вовсе я не вуайерист, просто мне тоже кое-что сегодня светило – два дня я присматривался к хозяйке крошечной палатки рядом с моей, которая, судя по зеленому вермонтскому номеру машины, также была моей соседкой по штату, а здесь, на краю света, в Кейп-Бретон, Новая Шотландия, американцы попадались не очень часто. Соседка была диковата, на ее зеленом номере вместо обычной буквенно-циферной комбинации стояло TOUGHGIRL, по вечерам она одиноко сидела у своей палатки и тихо наигрывала что-то на аккордеоне. Так я и думал о ней: девушка с аккордеоном, и даже вымыслил небольшой сюжет, который и сочинил бы, наверное, по возвращении, не случись мне стать свидетелем дорожной аварии. Тем более, повстречал ее вчера на лесной тропе с двумя боровиками в руках.

Аж остолбенел, потому что в прикрепленном к поясу целлофане у меня были свои находки: один белый, два красных и несколько маслят. Мало того что землячка, так еще и грибник, что и вовсе раритет – в «третьей охоте» у меня обычно здесь нет соперников, а двумя другими охотами я не занимаюсь.

Явно засмущавшись, она хотела пройти мимо, но я остановил и показал свои находки: теперь пришла очередь удивляться ей. Я сказал, что впервые встречаю конкурента на этом континенте. Она рассмеялась:

– Я тоже.

– «Hope you didn’t collect them in the National Park!» – процитировал я записку, которую оставил warden, парковый надзиратель, на заднем стекле моей машины, под которым я разложил для сушки найденные грибы. Она объяснила, что отец у нее наполовину индеец из триба Ирокиос, а индейцы знают грибы не хуже русских.

– Как малому все-таки англичане научились у туземцев,– посетовал я, втайне этому, понятно, радуясь.

– Что грибы,– воскликнула она,– а целебные травы! Да та же смола!..

– Слезы дерева, – ввернул я, надеясь, что по-английски это прозвучит не так банально, но она меня тут же поправила:

– Пот дерева.

Я похвалил тропу, добавив, что ходить по ней все-таки затруднительно из-за переплетенных корней.

– Ступаем по мозолям деревьев, им больно,– сказала она.

Слово за слово – мы познакомились и тут же разошлись: она возвращалась к стоянке, а я пошел к океану. Успел, однако, предложить ей встретиться на следующий день в «Ржавом якоре», вывеску которого заприметил по пути к французской деревне Прескиль, где в местной «буланжери» надеялся полакомиться французскими пирогами, но там их, увы, не оказалось, хотя чего проще было условиться о встрече вечером на полпути между нашими палатками. Вышла небольшая заминка, но в конце концов она кивнула, и я, следуя в обратном направлении по ее тропе, нашел несколько пропущенных грибов. Не такая уж tough girl, решил я, коли согласилась. Вернулся поздно, машина с зеленым номером стояла на месте, соседка спала.

Чайничек мой меж тем чуть ли не весь выкипел, пришлось залить наново, а когда я наконец вышел с полным термосом, заметил у телефона лысого мужика моего приблизительно возраста, да еще с пивным пузом – с немного ошалелым видом тот молча выслушивал телефонную трубку. Легко представить содержание монолога на другом конце провода – что ж, вряд ли ему впервой. Игра стоит свеч, подумал я, вспомнив его юную пассию. Какой, однако, контраст – очередная иллюстрация к моей теории, что мы, мужичье, не соответствуем нашим феминам ни физически, ни душевно. Взять хотя бы меня – и я вспомнил диковатую представительницу коренного населения из Вермонта, с которой мне предстояла сегодня встреча.

Отсутствовал я с полчаса вместо обычных десяти минут и, возвратившись, не обнаружил оставленного на столе початого пакета с молоком. Вгляделся в ближайший лесок – метрах в десяти поблескивал красным глазом лис, а у его лап лежал разорванный пакет. Встретившись со мной взглядом, он тут же исчез среди деревьев. Подумал было о нем нехорошо, обозвав в сердцах гадом, но вовремя вспомнил раздавленных дикобразов, которые попадаются на хайвеях во множестве – вот уж действительно звериный холокост! Глухие и полуслепые, выползают по вечерам эти ископаемые ровесники динозавров из родных лесов на шоссе, где их поджидает верная смерть, да еще умные вороны, стоящие по обочинам в ожидании дармовой падали. И нет никакой коммуникационной возможности передать опыт погибших еще живым, чье число катастрофически уменьшается, и эти самые древние жители земли – весь их род! – могут однажды исчезнуть с ее лица навсегда. В том-то и дело, если человек живет с некоторых пор в «мировой деревне», то у меньших наших братьев ни газет, ни радио с телевизором, ни почты с телефоном. В заповедниках хоть вырубают лес у дорог, чтобы звери и мотористы видели друг друга и могли избежать роковой встречи.

Короче, вспомнив свежие трупы дикообразов на здешних дорогах в устрашающем количестве, ворюгу лиса я простил, хоть в его взгляде мне и почудилось мстительное торжество. Мы здесь – гости, а потому надо делиться с аборигенами, которых мы же и обираем: вот, к примеру, в здешних реках уже не осталось семги, хоть каждая вторая зовется «салмон ривер». Одно название осталось. Попутно простил я и остальных мазуриков: енота, который скинул в овраг мой портативный холодильничек, так и не сумев его открыть, как ни старался; белку, которая увела у меня несколько отличных белых и наколола на сосновые иглы; наконец, медведя, который распотрошил коробку с кукурузными хлопьями, вынув оттуда все изюмины и прочие сухоягоды. Первое чувство – досада, но вослед – умиление.

Стараясь не шуметь, чтоб не разбудить девицу с аккордеоном, которая спала от меня в нескольких метрах, и само это обстоятельство, понятно, волновало меня – я уже предвкушал встречу с ней в «Ржавом якоре», а разнузданное воображение рисовало продолжение все равно в чьей палатке, я позавтракал всухомятку, завел машину и рванул по Кабо Трейл на север.

Так уж повелось в последние годы, что весной я путешествую месяц по средиземноморской Европе, а в августе, спасаясь от трех ньюйоркских «h» – hot, hazy, humid,– отправляюсь с палаткой в одну из атлантических провинций Канады: Квебек, Нью-Брунсвик или Новую Шотландию, что на домашнем сленге именуется у нас «броском на север». Чего я всегда опасаюсь, так это тавтологии – чтобы не впечатывать шаг в собственный след. Повтора, однако, удалось избежать с самого начала: если семь лет назад я прибыл на семичасовом пароме из Бар-Харбора, Мэн, в здешний Ярмус, то на этот раз меньше чем за три часа паром доставил меня вместе с моей старенькой «тойотой камри» из Сент-Джона, Нью-Брунсвик, до Дигби, а уже оттуда я помчал по береговым дорогам Новой Шотландии, из которых две были для меня внове – Marine и Lighthouse, с замечательными по пути остановками: романтический город Луненберг, туманный Пегги’c Кoв, старинное шотландское поселение Шененбург, наконец еще один «бург» – блестяще восстановленная французская крепость с городком за крепостными стенами под названием Луизбург (в честь, понятно, одного из Луи, кажется, 15-го), по которому, соответственно, ходят местные жители того времени, а в домах, как и в те давние времена, до сокрушительного взрыва, танцуют, музицируют, молятся, куют железо, пекут чудный французский хлеб и прочее. Все это – театр, но актеры играют изящно, правдоподобно и в то же время остраненно, с юмором по отношению к своим персонажам.

Кейп-Бретон был моей последней стоянкой в Новой Шотландии, а так как я уже был однажды в этом заповеднике, то решил на этот раз двигаться в обратном направлении, против часовой стрелки, хоть все путеводители в один голос предупреждают, что так ехать, когда рядом с тобой скалы смертоносно сигают в океан, – опасно. Дорога идет серпантином, петляет иногда под прямым углом, забираясь круто в гору и падая стремглав вниз,– только и слышишь, как свистит ветер и скрипят твои тормоза. На каждом вираже дух захватывает от красоты и страха, что в данном случае одно и то же. Говорят же: роковая красавица, гибельная красота и проч.

А здесь, с этих дымящихся гор – так и называются Smokey Mountain – заглядываешь в океанскую пучину, иначе говоря – в вечность, а та есть отсутствие времени, то есть смерть, или бессмертье в пушкинском смысле: бессмертья, может быть, залог. «А что потóм, ужели Бог?» – гениальный вопрос другого поэта, Роберта Браунинга.

Не знаю, как там внутри у меня протекает банальный конфликт между Эросом и Танатосом, но именно в то утро мелькало нечто вроде «увидеть и умереть», пока я рулил, непрерывно тормозя, по этой рисковой дороге на самом краю океанских утесов и размышлял об изнанке бытия, которая, кто знает, может, даже еще прекраснее, чем его размалеванная декорация. Странное такое ощущение, будто это жизнь после смерти: я давно уже умер, а это все – растянутое в каких-то иных мирах посмертное видение. «Ну, как там – в «новой среде»?» – вопрошал я мысленно недавно умершего русского пиита, словно мне самому уже невтерпеж. Вспомнил попутно здешнюю историю про затонувший вблизи берега корабль – как он спустя десять месяцев всплыл на поверхность вод и долго еще, как призрак, покачивался на волнах, будоража воображение местных жителей. Ну чем не сюжет в духе Александра Грина? Оказалось, ничего романтического: затонувший корабль вез из Вест-Индии груз с солью, а когда та вся истаяла, поднялся с океанского дна.

В отличие от весенних моих наездов в средиземноморские страны, которые являют собой в совокупности огромный музей под открытым небом, показ наивысших достижений мировой культуры, здесь красота предстает в своем изначальном, первозданном, диком, ужасающем виде. Иными словами: там – сделанное человеком, пусть и гением, а здесь – Богом. Цивилизация и природа в их вечном соперничестве друг с другом. Рукотворное и нерукотворное. Хотя, конечно, гений – Боттичелли, Леонардо или Моцарт – сближает рукотворное с нерукотворным, а все-таки – не одно и то же. Есть тибетская легенда про ковроделов, которые, закончив работу, добавляют два-три лишних узелка, чтобы ковер не выглядел совершенным, ибо совершенство – удел далай-ламы.

Все это проносилось у меня в голове довольно быстро, как кадры снятого рапидом фильма, мелькали обрывки сюжетов, которым никогда не суждено осуществиться на бумаге,– как многое не пригождается! Хотя одна из причин, почему не сидится мне на месте, а заставляет носиться по свету, как Вечного Жида, – именно поиски сюжета, но извлекаю сюжеты я все же из головы, а реальность скорее импульс, чем прототип: жизнь, не считая смерти, которая не есть жизнь, в наиболее частых своих проявлениях не столь драматична, как сочинение, будь то Шекспирова драма либо роман Достоевского. Потому, собственно, у литературы и есть читатель: с ее помощью он добирает то, чего ему не хватает в действительности – событийности и трагизма.

Потом мне казалось, что именно на этом витке проносящихся в голове мыслей я и вжал со всей силы в пол тормозную педаль, когда до моего сознания наконец дошло то, что я засек боковым зрением,– сидящего на обочине человека. Словно Некто, подслушав мои бодряческие мысли, решил их немедленно опровергнуть, пожертвовав для того злосчастной парочкой. Я дал задний ход и подкатил к месту катастрофы: окровавленный мотоциклист, в канаве его мотоцикл. Поворот здесь на спуске – градусов в семьдесят, вот его и занесло. Не только двигаться, даже головы повернуть он не мог, но первое, что прошептал, когда я подбежал к нему:

– Как там она?»

Тут только я увидел лежащее навзничь в канаве безжизненное тело и сразу догадался, что девушка мертва. Она была наполовину придавлена мотоциклом, голова на камне, глаза закрыты, на чудно красивом лице ни кровинки. Я бросился к ней и попытался вытянуть из-под мотоцикла, схватив подмышки. И тут услышал, как она жалобно застонала – будто не от боли, а от любви.

Пытаясь хоть чем-то ей помочь, я стал стягивать с рук мотоциклетные перчатки, что тоже было достаточно глупо, но хоть не причиняло ей боли. Потом побежал к машине, достал болеутоляющие таблетки, которыми снабдил меня на дорогу мой доктор в связи с капризами коленного сустава, и попытался дать ей вместе с водой из термоса, предварительно остудив. Из этого тоже ничего не вышло, вода разлилась по кожаной куртке.

Выбежал на дорогу, чтобы остановить другие машины, но, как назло, их не было – слишком рано, солнце только взошло. Потом, наконец, появился черный седан, и в нем, по счастью, оказался сотовый телефон, по которому и вызвали «скорую» из Ингониша. Следующий моторист взялся сгонять в соседний Нилс-Харбор, где есть медпункт. К тому времени, когда на мотоцикле прикатили медсестры, у места катастрофы скопилось десятка полтора машин. Еще до прибытия сестер нам удалось приподнять и оттащить мотоцикл чуть в сторону – девушка открыла глаза и даже слабо, застенчиво, виновато улыбнулась, видя суетящихся вокруг нее людей. И эта жалкая, смущенная, предсмертная улыбка на ее юном и прекрасном лице всколыхнула во мне еще большую неприязнь к парню, который, строя из себя голливудского героя, умчал ее в смерть.

И даже его расспросы – где я? что с нами? – словно у него частичная потеря памяти, показались мне притворными, наигранными, чтобы уйти от моральной, а может, и уголовной ответственности. Я распалялся все больше и больше, представляя, как он, по виду намного ее старше, уломал девушку в это роковое путешествие, как лихачил, демонстрируя водительский класс, несмотря на ее протесты,– этакий мачо из местных, судя по новошотландскому номеру на мотоцикле.

Я еще раз глянул на умирающую девушку, и тут только до меня дошло, кого она мне напоминает,– утреннюю красотку, хахаля которой я вызвал к телефону, прервав их на самом интересном месте: такая же юная и нежная, с боттичеллиевскими чертами. Для людей моего возраста индивидуальные девичьи черты не так важны, как их умопомрачительная юность. Вот именно – седина в голову, бес в ребро. Последние вспышки сексуальности. Никак не пойму, почему Тютчев, самый мудрый из наших поэтов, считал позорной старческую любовь – единственное, что так и не отнял у него «казнящий Бог».

Вспомнил заодно и еще одну «девушку в цвету», хоть в ней как раз ничего боттичеллиевского не было,– рослую, нескладную особу с аккордеоном из Вермонта, с которой у меня сегодня свидание в «Ржавом якоре». Я их всех воспринимаю оптом, а не в розницу, для меня они взаимосвязаны и взаимозаменяемы, и уродка привлекательна почти так же, как красотка. Пора, решил я, тем более проку от меня все равно никакого, да и быть свидетелем последней агонии как-то не хотелось.

Отъехав на порядочное расстояние, я обнаружил у себя мотоциклетные перчатки, которые, непонятно зачем, стянул с умирающей девушки и машинально сунул в карман. Возвращаться из-за них нелепо, вряд ли они ей понадобятся; я бросил перчатки на заднее сиденье и только сейчас удивился большому размеру – девушка была изящная, тонкая, руки маленькие, это я запомнил точно. Пусть останутся на память о ней.

У Нилс-Харбора, прямо под маяком, дикий галечный пляж – я искупался голышом, а потом еще с полчаса грелся на солнце. Обреченная девушка все не шла из головы, ее распростертое, безжизненное тело стояло перед глазами. Вот незадача – поддаться, себе на погибель, уговорам этого брутального мэна, косая сажень в плечах. А тот еще будет косить под придурка, симулируя амнезию! Вспомнил почему-то странный один музей в лесу, который посетил несколько дней назад: заброшенный золотой прииск, он дал искателям меньше полутора тысяч фунтов золота, недостаточных даже, чтоб компенсировать затраты на разработку жилы; в результате – самоубийство начальника партии. Музей не триумфа, как принято, а жизненной неудачи. Gloria victis! Жизнь и есть неудача, как ни верти.

В таком мрачном настроении прибыл я на свидание в «Ржавый якорь», где провел в баре часа полтора, так и не дождавшись моей нелюдимки с аккордеоном. Один обедать не стал – цены кусались, а наскоро перекусил в придорожном cantine. Единственное, что меня согревало на обратном пути – помимо трех скотчей,– так это предстоящий выговор, который я намеревался сделать моей соседке. Увы, и здесь меня поджидала неудача: tough girl вместе со своим аккордеоном отбыла в неизвестном направлении, а ее место заняло многодетное семейство из Квебека, до позднего вечера шумевшее по-французски у костра. В ту ночь мне приснилась некая суммарная девица под колесами моей «тойоты камри» – абсолютно голая, с аккордеоном, я ее сбил, не заметив предупреждающей надписи «Rabbit Crossing». Экий бред! Все смешалось у меня в голове, а подобный дорожный знак я действительно приметил дня три назад около кроличьей фермы. А в каком, интересно, виде снюсь я – если я снюсь хоть кому-нибудь в этом мире?

Выглянув среди ночи из палатки, увидел в свете луны всамделишнего большеногого зайца, того самого, пришвинского, в котором заключена вся тайна мира, а зайца от кролика мне в жизнь не отличить. Кося в мою сторону, он продолжал, как ни в чем не бывало, поедать траву в полуметре от меня. Я залез обратно в спальный мешок и на этот раз спал уже без всяких сновидений.

С утра пораньше я отправился в Ингониш за местной газетой и в конце концов нашел в ней краткое сообщение о вчерашнем происшествии. Девушка отделалась сравнительно легко – ей наложили шину на правую ногу, плюс несколько швов на рассеченной коже на голове, и к вечеру выпустили из больницы. Ей грозит штраф за вождение мотоцикла без прав. Что же касается ее седока, который неосторожно дал порулить, поддавшись, по-видимому, на ее уговоры, то у него задет позвоночник и шансов почти нет. Я бросил «Cape Breton Post» на заднее сиденье, где лежали мотоциклетные перчатки, которые я снял с девушки, ни о чем не догадавшись, хотя они были ей явно велики. Как сразу не усек! Картина, которую я измыслил, не имела никакого отношения к реальности. А что, если я так же круто ошибаюсь и во всех других своих представлениях, живу в призрачном, превратном мире иллюзий и умозаключений, по законам, как бы сказал Платон, ложного воображения, и все мои фобии – обида, ревность, вражда – всего лишь игра разнузданной фантазии?

Мне стало стыдно, что, пусть только мысленно, но я зазря охаял умирающего человека.

Через полчаса я уже был в Нилс-Харборе, запарковал машину у маяка, а сам спустился к дикому галечному пляжу.

Утро было прохладное, лезть в воду желания никакого. Вдали я приметил какую-то странную груду, а, приблизившись, удивился, что она шевелится. Оказалось – чайка, безнадежно запутавшаяся в рыбачьем неводе. Вся мокрая, измазанная в чем-то, она билась в сети, как рыба, за которой, скорее всего, и полезла, в надежде позавтракать на халяву. Завидев меня, она прекратила борьбу и смотрела каким-то понимающим, как принято говорить, человечьим взглядом. Я достал швейцарский нож, который всюду таскаю с собой на случай грибов, разрезал сеть и долго возился, чтобы вызволить подранка: тяжело дыша, чайка неловко заковыляла по гальке, попыталась взлететь, но тут же рухнула, растопырив правое крыло. «Не жилец», – решил я, но вспомнил почему-то мертвое лицо девушки, которая, в отличие от своего спутника, отделалась легким испугом да пустяковыми царапинами и была жива-невредима. Образ смерти, как оказалось,– ложный.

Со второй попытки чайке удалось взлететь – она сначала держалась низко над волнами, а потом, тяжело ударяя по воздуху крыльями, набрала высоту, и я потерял ее вскоре из виду.

В тот же день, как и планировал заранее, я покинул Кейп-Бретон. Ничего больше о парне со сломанным позвоночником я не слышал. Как и о его девушке.

Мотоциклетные перчатки так и остались в моем владении.

Только на кой они мне?