Владимир СОЛОВЬЕВ-АМЕРИКАНСКИЙ | НА КРАСНЫЙ СВЕТ. СМЕРТНЫЙ ГРЕХ – КАКОЙ ИЗ НИХ?

Нью-Йорк

Иллюстрация: Рене Магритт. Любовники.

Драмеди из семейной жизни

Мне теперь восемьдесят лет; различу ли хорошее от худого?

2-я Царств 19:35

Отболев, отстрадав, отлюбя –

не отлюбив, ибо еще помня

«непорочные» те черты,

стоя здесь у провальной черты,

я бросаю на ветер твое имя

во имя

уходящего дня.

И в приношение ревнования

надломлю черствый хлеб из

ячменной своей мỳки

(отчаяния перезрелый плод) и из-

опью горькой этой воды –

с горсткой продажной родной земли

вперемешку, с коей в разлуке

я столько же лет, сколь с тобой,

Пречистая, – за тебя.

* см. Числа 5:15-31

Татьяна Ананич

Опять покрыто тучами лицо

– Без меня ты бы стала шлюхой.

– Так ей и сказал?

– Хуже. Это эвфемизм. Что я ей только не говорил! Всё, что думал, и всё, что не думал. Когда она меня доводит! Ну ладно, заводит – я сам не свой. Изо рта не лягушки выскакивают, а змеи выползают. Как и у нее. Но я потом каюсь и прошу прощения, а она – ни разу, никогда. Вот почему я начинаю жалеть, что просил прощения – улица с односторонним движением.

– Может чувство вины – это наша мужская прерогатива, а бабам все фиолетово? Как и мораль? Это вопрос, а не ответ, – уточняю на всякий случай.

– Какая там мораль – она там не ночевала, простыни не смяты. Женщина аморальна по определению.

– Имморальна или доморальна?

– Я знаю?

– Может ты переносишь индивидуальные качества на все женское племя? Ты эмпирик?

– Даже если.

– Ты мизогин?

– Стал им, наверное. Мизогинизм не спервоначалу, а как результат нашего с ней брака. Сызмала наоборот – баболюб. Не путать с баобабом. Шутка. Был бы мизогин, не нарушил бы завет Фрейда и не пошел по пути Юнга.

– В смысле, завел роман с пациенткой?

– Это она завела роман с психиатром! Ну, это банал – оне воспринимают психиатриста не как врача, а как мужчину. Паче она с ее травматическим детством и ненавистью к мужикам. Представляешь, любит секс и ненавидит его орудие.

– Оксюморон.

– Только на первый взгляд. Мы покопались в ее детстве и кое-что выяснили, переведя из подсознания на свет божий. Вот она и влюбилась в меня. Или ей показалось, что влюбилась. Инициатор она, как и наших скандалов теперь. Она меня подъебывает, а я ввинчиваюсь в штопор скандала. Но это щас, но тогда я сопротивлялся, а потом сдался и женился на ней. По любви. Мне казалось, взаимной.

– Так чего ты теперь хочешь? Скандалы – неизбежное следствие семейной жизни.

– Нет, чего-то ты не сечешь. Знаешь, в чем моя ошибка как психиатра? Я решил, что вылечил ее, а оказалось, что ее ко мне любовь – это продолжение болезни. Полное выздоровление – это когда пациентка больше не чувствует в тебе мужчину и перестает тебя любить. Вот на чем я попался.

– Ты попался на ее любви к тебе? Ты ничего не путаешь? Ты предпочел, чтобы она тебя не любила?

– Представь себе. И концы в воду. Конец связи.

– Ну ты даешь! – не перестаю удивляться я.

– В жизни не встречал таких похотлячек! У нее стыд перед и после, как тот грек сказал, что женщина с одеждой совлекает с и стыд, а одеваясь…– это я уже от себя. Зато в самом сексе оттягивается по полной программе.

– Нормалёк! Это не потому, что ты не был раньше женат? Одно-, двух-, трехдневки стеснительны, зажаты, а жена дает себе волю? Это уже исходя из моего опыта. Брак легализует секс и раскрепощает его участников. Даже самых застенчивых и стыдливых по жизни. Хочешь знать? До сих пор не могу привыкнуть к сексу. Каждый раз как в первый класс. Оне в сексе совсем другие, чем в остатной жизни, где не очень и представимы за этим делом.

– Нет, ты ничего не понимаешь. Для нее унизительна сама зависимость от секса. Когда я ей сказал, что без меня она стала бы блядью, знаешь, что она мне ответила?

– Откуда мне знать?

– Я и так блядь, говорит. Это с тобой я стала блядью. Ты меня развратил и сделал блядью. Я была другой.

– По сути так и есть, – И я снова сослался на супружескую жизнь.

– Похоть – вот ее внутренний двигатель.

– Ну, ты даешь! – не выдерживаю я. – Обвинять собственную жену в похоти!

– Похоть – смертный грех.

– Один из семи.

– У нее их два. Ладно, пусть похоть не главный.

– А какой главный?

– Уныние. Даже в памяти. Вспоминает только плохое. И все хорошее переводит в плохое. А что было хорошего? – спрашивает. – Любовь, напоминаю. – Любовью ты называешь твои прыжки в постели? – Не только. Каждое соитие с тобой – и только с тобой! – это объяснение в любви. Постель помнит то, что ты забыла. – А ты помнишь то, чего не было! – Жалобы прекрасной оружейницы, говорю. Страдания юного Вертера! Хочешь страдать, страдай. Но без меня. Она аж взбеленилась: В тебе не осталось ничего человеческого!

– А если в самом деле? Дефицит человеческого. И нам сочувствие дается, как нам дается благодать.

– Еще как ей сочувствую! Но она не впускает меня в свое сумрачное сознание.

– Сумеречная зона?

– Серая зона. Ни мира, ни войны. И как что, скандал. А она мне сочувствует, когда в результате у меня сердце пошаливает и сосу нитро. Даже мою смерть она воспринимает меркантильно и переносит на себя: – А обо мне ты подумал? Что будет со мной, когда ты ты умрешь! Очередная паник атак.

– А в самом деле, что будет с ней? Чисто материально все держится на тебе.

– Так пусть не доводит меня! С утра до вечера! Самка богомола! Опять покрыто тучами лицо, говорю, когда встречаемся утром. – А чему мне радоваться? – Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, – пытаюсь отшутиться. – Фу, какая пошлятина.

– В самом деле, пошлятине, – помалкиваю я.

– А потом уже азбука психоанализа – путем трансфера переносит вину на меня, как на насильника, принимая за своего родственничка-первопроходца. Раньше наоборот – противопоставляла ему, а теперь говорит, что я еще хуже. Универсальный козел отпущения на все случаи жизни. Даже в том, что с ней стряслось задолго до нашей встречи. Вчерашнее, позавчерашнее, позапрошлогоднее, любое самое давнее несчастье переживает, как сегодняшнее. Мама, роди меня обратно. Особенно вечерами. Представляешь, скандал сразу же после моего оргазма, когда я обессилен и расслаблен. А каково мне? Знать тебя не желаю, кричит, всю жизнь жалела, что ты попался мне на мою беду и горе. Ну, типа PCS.

– PCS?

– Post Coitus Syndrome. Может, с недое*а? Хоть я и стараюсь. Я же по определению, отцовская фигура. И по возрасту – в отцы ей гожусь. Добираю за счет пальцескопии.

– Инцест с отцом?

– Почему с отцом? Со старшим братом – шесть лет разницы. Секс у сиблингов дело естественное. Как раз странно, если он не происходит. Никаких табу. Да и зачем искать далёко и все такое.

– Сколько ей было, когда все началось?

– Семь-восемь, может и раньше. Точно не помнит. Или говорит, что не помнит.

– Он ее изнасиловал?

– Так она сначала и сказала, а теперь мучается, что это она его соблазнила. Еще до пубертата. Из любопытства. Покажи, говорит. Он и показал во всей его эрективной мощи и красе. Поначалу, говорит, испугалась. А потом пошло-поехало. Ах, о чем говорить. А потом взревновала к его герле, когда ему надоело с сопливкой. Тогда всё и произошло.

– Что произошло? – спросил его понарошку, будто не знал.

– Опускаю подробности – врачебная тайна.

– Секрет Полишинеля, – промолчал я, а вслух сказал:

– Тайна исповеди.

– Ну, это общее место, что психоаналитик заменил священника…

– … а кушетка исповедальню.

– Нет, ты мне лучше скажи, кто из нас психиатр – ты или я? Кто к кому записался на прием? Перевертыш какой-то.

– Тебя никто не тянул за язык. У тебя потребность выложить душу, вот я и попался под руку.

– Лучше бы я обратился к коллеге. Но это и вовсе нонсенс – психиатр ищет помощи у психиатра. Хотя такое и случается в нашей практике. Я и сам пользую одного своего коллегу, псих почище меня. А ты как-никак инженер человеческих душ. Да и психоанализ знаешь не понаслышке, пусть и на любительском уровне.

– А психоанализ сам по себе не любительство? В отличие от хирургии или патологоанатомии. Даже ваш основоположник. Даром, что ли, получил не Нобеля по медицине, а премию Гете по литературе. Не говоря уже о его влиянии на писателей и художников.

– Включая тебя. Я же читал твои соитологические опыты. Сам пишешь, что людей тянет на откровенность с тобой.

– Главным образом баб. Ты у меня первый, ха-ха. Имея в виду не то, о чем мечтает каждый мужик, а то, что я первый, с кем она так разоткровенничался.

– Это уже общеизвестно. Бабовед, как тебя один пиит обозвал.

– Никаких больше каламбуров с баобабом, умоляю. Что за стиш? – полюбопытствовал я. – Мало ли мне стишков посвятили, начиная с Бродского и Евтушенко.

– Так и называется «Бабоведная ильиада».

Вот он – гинеколог,

А я – эротолог.

И разницы вроде бы нет.

Но он – пустоцвет,

А вот я – идеолог,

Эстет-футуролог,

Поэт-соитолог,

К тому же ещё бабовед.

– И сердцеед, – он.

– Сердцевед, – поправляю я.

– Так, может, мне жену позвать. Вот ты ее и дорасколешь. И подлечишь.

– Приглашаешь меня к себе в гости, – делаю вид, что не в курсе.

– Зачем так далеко. Она за стеной. Ты уже с ней знакóм.

– Дольше, чем с тобой, – помалкиваю я.

– Твоя рецепционистка? – говорю. – Очень из себя ничего.

– Кто спорит? На это и купился. И ассистентка.

– Из пациентки в ассистентки?

– Скажу тебе больше: она – недипломированный психиатр. Поднабралась, работая со мной.

– Семейный подряд? Так вот и обратись к ней за помощью.

– Этого еще не хватало? Она и так пытается перехватить инициативу. Но у меня было счастливое советско-еврейское детство – никаких психических травм.

– Это ты так думаешь.

– Вот и она так говорит. Что у меня свои тараканы. Что зациклен на девстве, супружеской верности и прочих анахронизмах. Потому что рос единственным ребенком. – Вот если бы у тебя был брат, говорит. – Как у тебя? – Ну, сестра? – Как у тебя.. – имея в виду мой гипотетический инцест с воображаемой сестрой. Слово за слово – опять скандал.

Маменькин сынок

Это был мой первый в моей жизни визит к психиатристу. В Питере даже в самые психологически трудные для меня времена я избегал обращаться за помощью к мозгоправу, опасаясь, что это будет использовано против меня в моих контроверзах с властями. Сколько диссидентов подзалетело в психушку – карательная медицина. Хоть и был наслышан и даже шапочно знаком с потомственным психиатром, который ни в какую не шел на сотрудничество с гэбухой. Скорее из эстетических, чем этических принципов – так говаривали про этого мажора. Дед, правда, попал в конце двадцатых под разгром фрейдизма, а отец в конце сороковых – под борьбу с космополитами, но оба сравнительно легко отделались, избежав тюряги. Все трое были модными врачами и порядочными людьми, но я все равно поостерегся и прибегнул к самопсихоанализу, паче среди моих домашних философов был и Фрейд – в одном ряду с Платоном, Спинозой и Монтенем. А книг в разы больше – целая полка под Фрейда с Юнгом, Фроммом и прочими.

Переехав в Москву, я довольно близко сошелся с душелечителем Володей Леви, который пользовал моих друзей-писателей, но сам переезд из загебезированного Ленинграда в столицу нашей родины подействовал на меня, пусть временно, уте- и утишительно. Н нужда в психиатрии отпала сама собой.

Тем временем питерский психиатрист, не выдержав давления гэбухи, вскоре отвалил из России, которая еще была Советским Союзом, и я снова услышал о нем спустя несколько лет, когда мы с ним оказались в одном городе и даже соседями в Куинсе, спальном районе Нью-Йорка. Частично он вывез с собой свою клиентуру и стал здесь снова модным врачом. Вот тут я и записался к нему на прием, когда мне понадобилась его помощь – скорее как писателю, чем пациенту, хоть он и дал мне два рецепта на дезирел и авитан, дабы сделать мой сон более продолжительным и непрерывным, но при этом не вспугнуть моего крылатого конька-горбунка. Забегая вперед: сработало. Врач он хороший. Но как насчет врачу излечися сам?

А дело вот в чем. Лет пять назад я сочинил нестыдную повесть «Диагноз» и послал на профессиональную проверку доктору Леви, который жил теперь на два дома в Москве и Нетании. Будучи не только психоврач, но и писатель, он живо откликнулся, да еще таким отзывом, что грех не привести здесь, хотя бы выборочно. Не только в похвалу себе, но в доказательство, что и я не лыком шит и кое-что кумекаю в психологии, пусть и с уклоном в психоанализ:

«Густо, феерически блестяще, захватывающе, безумно интересно. Местами клинико-исследовательского жанра, вот как-то так; но по глубинной сути, конечно, совсем о другом… А как мне понравилось, всерьез, до восторга понравилось слово “диагноз” с точкой – и все.

ОШЕЛОМИТЕЛЬНО ГЕНИАЛЬНО!

Тут-то вся глубина содержания и скрывается, и раскрывается.

Человек – диагноз диагнозов, вот и хватит.

Спасибо еще раз за потрясающее чтение».

Короче, мне снова понадобился совет, как писателю, от профи-психотерапевта, вот я и приперся за конкретикой к Аркадию – имя изменяю, а фамилию не называю по причинам врачебной тайны, которую он мне доверил, когда мы с ним поменялись ролями, только вот не уложил его на кушетку, которая, само собой, в его кабинете наличествовала. Володя Леви был далече за океаном, а этот рядышком – на 108-ой стрит, главной иммигрантской артерии Куинса. В его приемной я просидел с четверть часа, где мы мило калякали с рецепционисткой, делая вид, что незнакомы. Нет, не заговор, а наша с Таней маленькая тайна.

Даже две.

Одна наша с ней общая, а другая моя личная – от нее включая. Дело в том, что с ковидных времен я поневоле стал домоседом и анахоретом, новых знакомств не заводил по принципу с незнакомыми не знакомлюсь, даже интервью перестал давать, а был горазд, а потому наши с Таней отношения – сугубо дружеские – особенно ценил. К тому же, племя младое, незнакомое, хоть и замечал в ней некоторые странности, но не странен кто ж?

Прошу прощения за mixed metaphor, точнее за две цитаты разом, к тому же оба-два – тезки.

И то сказать, Таня – инициатор этого моего визита. Как раз в этом – не знаю, как во всем остальном – Аркадий прав: девушка она инициативная. Это она попросила меня сюда прийти. Что совпало с моим смутным пока что желанием сочинить «Диагноз – 2». Хоть и знаю, как синефил, что сиквелы обычно уступают оригиналу. Но у меня не совсем сиквел. Сюжет, герои, фон совсем другие, да и автор стал другим за эти годы, хоть бери псевдоним. Что я сделал – теперь я Владимир Соловьев-Американский, дабы не путали с кремлевским подпевалой, а когда и запевалой. Совпадает только психоаналитическая изнанка.

Короче, Таня со своими откровениями и моими догадками сама, пусть поначалу бессознательно, напросилась в героини, а потом не только не возражала, ей это даже льстило, но поставила условием, что будет первым читателем. Почему нет? Но предупредил заранее, что это будет сюжет на два голоса, и автор оставляет за собой право на равноудаленность от литературных персонажей.

Познакомились мы с ней совершенно случайно в русском отделе одной из многочисленных куинсовских библиотек, где обычно я единственный посетитель, а здесь нас оказалось двое и, хоть я уже соскочил с этого дикого жеребца, но молодая привлекательная женщина, понятно, зацепила а меня. А я ее? Обычный мой библиотечный прием в таких случаях – я извлек из стеллажа книгу и протянул ей.

– Интересная?

– Мне трудно судить. Я – автор.

Это было киевское издание, где и была помянутая повесть «Диагноз», а на задней обложке отзыв Володи Леви, на который я ей и указал.

– Ого! Мой муж тоже психиатр. Хотя наш брак трещит по швам. Но нам некуда друг от друга деться. Не на улицу же. Я о себе. Была здесь по гостевой визе, а потом вышла замуж. Материально от него завишу.

– А так бы?

– Не знаю.

– Привычка свыше нам дана.

– Он тоже часто пользуется цитатами. Подавляет своей эрудицией.

– Из-за этого вы решили разбежаться?

Моя шутка пропала втуне.

– Нет, это только часть его матримониальной стратегии. Главное считает меня помешанной, хотя сам псих. Как что, лезет в бутылку и устраивает скандал. Обзывает мегерой, сучкой, стервой, сволочью, поганкой, вплоть до драк.

– И кто кого?

– Ну, он сильнее, конечно, зато я ловчее. Как-то ему зуб сломала. Но я же не нарочно – случайно.

– Зубу от этого не легче. И потом случайность – это внешнее проявление скрытой закономерности.

– Зуб починили – коронку поставили. А он стащил с меня трусы и отшлепал, как девчонку.

– Отцовская фигура?

– Даже если, то с инцестом.

– В смысле?

– В самом прямом. Возбудился и трахнул.

– Изнасиловал?

– Я бы так не сказала. Я не возражала. Было хорошо. Как раньше. Без разницы. Даже лучше. Суперный секс.

– Садист?

– Скорее мазохист.

– Садомазо?

– Нет, только мазо. А меня называет садисткой. Что я привыкла к домашним скандалам и теперь воспроизвожу их в супружеской жизни, провоцируя его на скандалы.

Говорит, у них в семье никаких скандалов, тишь да гладь, да Божья благодать. А у нас каждый божий день – отец поблядун, мать алкашка, да еще непутевый братец. Еще тот букетик. Веселенькая семеечка. А он говорит, что скандалы с тех пор моя кормовая база, жить без них не могу. Как можно упрекать меня моим травматическим детством? А еще психиатр! Да еще кичится своим счастливым еврейским детством. Бесконфликтность, как в соцреализме. Говорит, что мое уныние – смертный грех. А с чего мне веселиться? А его гордыня не смертный грех? Маменькин сынок. Я для него шикса.

– Он тебя так и называет?

– Еще не хватало. Это я сама себя так называю. В смысле, что другая.

– Ты антисемитка?

– Еще чего! Ни в одном глазу. Он говорит, что антисемитизм – это коллективный комплекс неполноценности гоев по отношению к аидам. Коллективный – может быть, но не индивидаульный. Лично у меня этого комплекса нет, хотя понимаю, что мы животные разной породы. Не только в этом. Он застрял в прошлом веке. А я родилась уже в этом. Семнадцать лет разницы.

– Между нами с тобой еще больше, – напоминаю ей на всякий случай. – Сказывается?

– В сексе вроде нет. Скорее, чем возрастная, поколенческая разница. Иногда меня тянет к своим. Но больно он ревнуч. Именно к моим ровесникам. Как что – скандал.

– На ровном месте? – спрашиваю не столько из любопытства, сколько – представьте себе – из ревности. С чего бы это? Или из мужской солидарности? Ставлю себя на место Аркадия, перевоплощаюсь в него по системе Станиславского. Его сомнения – это теперь мои сомнения. Его ревность – это моя ревность. Как бы мне бы хотелось, чтобы Таня блюла брачные узы и не изменяла Аркадию! Даже со мной. А это что: иезуитский выверт или игра ложного воображения, как не я сказал? А тому греку, который это сказал, мое возражение: любое воображение ложное по своей природе.

Мой вопрос Таня пропускает мимо ушей.

– Для него без разницы. Я ему в дочери гожусь – вот он и комплексует теперь.

Ревность для него питательная среда, ему все равно, что было, а чего не было. Напраслина или реал. При этом ссылается на Пруста, главного спеца по ревности в мировой литературе, не считая библейского автора стиха про ревнование, где невнятица между скверной и чистотой. А мой упивается своими сомнениями. Я ему так и сказала: «Хочешь знать правду?» – Тишина. «Нет, не хочу», сказал он, подумав. «Сам до нее дойду. Говоря правду, ты можешь оболгать саму себя». Правдолюбец чертов!

– Так и царапаетесь?

– В постели миримся. Секс все выравнивает. Или сглаживает. Временно. Так уже девять лет вместе. Вот он и спрашивает: «Есть разница?» – «Никакой». «Лучше ты не могла не сказать!» Потом снова ссоримся – прямо в постели. Вот он и говорит: «Ты меня скоро зарежешь, как брата».

– Ты зарезала своего брата?

– Ну, пырнула ножом.

– В сердце?

– Причем здесь сердце? Целилась в причинное место, но промахнулась. Перочинным ножичком – всех делов. Жив остался. Всего два шва. Отделался легким испугом. А он говорит: у тебя психическая травма, а у а него настоящая, физическая. Много он понимает. У брата теперь сдвиг на этой почве. Не только со своей герлой расстался, но и романиться перестал – страх перед бабами. Бережет свой член незнамо для чего. Как все-таки хорошо, что я здесь, а вся моя семечка осталась у себя в Твери.

Вот здесь нас и прервали. На самом интересном месте. Вышел Аркадий и повел к себе в кабинет:

– Сколько зим, сколько лет, – сказал он, обнимая меня.

Хотя сколько зим, сколько лет не совсем подходит. Начать с того, что я его не узнал. И дело не в зимах и летах, хотя воды, то есть времени согласно гераклитовой лжеметафоре, с тех питерских пор времен утекло немало. Да и видел его пару-тройку раз – ни в одну из наших мишпух он не входил. А теперь разговорились. Скорее он, чем я. См. выше.

Уходя, назначил следующий аппойнтмент и тайком условился с Таней о свиданиии.

Ложь во спасение или правда во спасение?

Чужой на празднике их жизни, меня все больше затягивало в водоворот их счастливого несчастья. Или несчастливого счастья – зависит от того, как посмотреть. С какой колокольни. Честно, немного завидовал содержательному счастью-несчастью этого duo, потому что в моей бессобытийной семейной жизни ничего такого не происходит, разве что иногда конфликты скорее идеологического или эстетического свойства. Ну, типа того – она нетерпима к любым проявлениям антисемитизма, а я любопытствую и анализирую, она перечитывает Набокова, а я Пруста, ей люб Феллини, а мне Бергман и проч. Да хоть наоборот – без разницы. Расходимся по своим комнатам, благо у каждого своя. Даже в кемпинг ездим с двумя палатками.

А у этой парочки, что ни день, то скандал, да еще с рукоприкладством время от времени. Чрезмерный, чрезвычайный, чересчурный брак, зато какой насыщенный! Напряг, движуха, драма, скорее, правда, драмеди, хотя кто знает, чем все это все кончится? Я продолжаю встречаться с каждым из них по отдельности – и по отдельности мы подружились друг с другом. Может даже со мной они откровенней, чем друг с дружкой, но это мое писательское свойство – я склоняю людей к откровениям. Хотя потом не знаю, что с этими откровениями делать. В практическом смысле – чем я могу им обоим помочь и каждому из них в частности? Все, что мне остается, оформить эту историю художественно и добавить к моей соитологической прозе, дабы докопаться до правды.

А эти два мои персонажа в ней заинтересованы? В правде, имею в виду.

Аркадий, казалось бы, должен бы даже профессионально, как психотерапевт. Да и по натуре: он рос в семье без никаких скелетов в шкафу, хоть и вспоминает, что родаки иногда переходили при нем на идиш, который и сами знали на детском уровне – что они от него скрывали? Даже ложь во спасение не признавал, полагая, что во спасение только правда.

Это принципы, а как на самом деле?

Таня так и выразилась про мужа загадочно – что да, ненавидит ложь, но боится правды.

Он сам мне однажды признался, что уложил ее на кушетку и загипнотизировал, но разбудил, когда она слишком разоткровенничалась. Это еще когда она была его пациенткой – и вскоре на ней женился.

– Тебе все равно, что было до того, когда вы встретились?

– Не все равно. Но не путем гипноза. А чтобы сама сказала, когда/если захочет сказать.

– Я бы и сказала, хотела сказать, был такой момент, но он прервал меня, – сказала Таня.

– Он мне сказал, что это было, когда он тебя загипнотизировал.

– Откуда мне знать, что я ему наговорила под гипнозом? Нет, это было наяву. Он не хочет правды.

– Правда колет глаза?

С чувством юмора у нее не очень – мячик не словила, даже не улыбнулась.

– Правда ему не по силам. Он рос в инкубаторских условиях. И до сих пор не хочет вылазить из инкубатора. Он тебе говорил, что родители переходили на идиш, чтобы что-то от него скрыть? Из любви к нему с детства создавали для него щадящие условия. А у меня с детства всё в обнаженном уродстве, как и есть. Я и есть уродка со смазливой мордочкой. И преступница с малолетства. Знаешь, когда я пырнула своего братана?

– Когда он тебя бросил и завел гёрлу?

– Да. Но когда именно. Девица это ошивалась у нас дома, а я подсматривала за ними. И застукала за этим делом. Вот и набросилась на них, а его пырнула. А потом он давал показания в мою пользу, обвинял во всем себя. Что изнасиловал меня, хотя это я его изнасиловала, а он сопротивлялся.

– Как это изнасиловала?

– Ну, соблазнила – какая разница?

– Он не хотел тебя?

– Почему не хотел? Он боялся. А потому рад был избавиться от меня – вот и завел эту девку.

– Тебе не в чем себя винить. Ты была малолеткой.

– Есть в чем. Он взял вину на себя и подзалетел. Два года в исправительной колонии. Это я ему судьбу сломала. А теперь кошмарю Аркадия. Я себя ненавижу и никого не люблю. И никогда не любила. Одна только похоть. Что я? Просто тень моего тела.

– Ты на себя клевещешь, – сказал я.

А что еще я мог сказать этой миловидной и сексапильной женщине? Проигрывал ли я в воображении этот вариант? А как еще я мог ее утешить? Секс – лучшая терапия. Женские слезы, женские чары есть у меня такой сказ, хоть она и из породы сухоглазых, зато я слезоточив. А она хотя бы гипотетически предполагала такую альтернативу? Либо я уже выпал из обоймы и больше не рассматриваюсь в этом плане? Или мы думали об одном, но культура запретов и все такое проч. У меня по крайней мере. А она без тормозов? Как в том анекдоте, когда жено говорит ребе, что в Десяти заповедях пропуск – нет нигде не возжелай мужа ближней своей? Ребе: Пускай даже пожелает – ему-то все равно нельзя: ничего и не случится.

Вот ничего меж нами и не случается.

Пока что.

В этой истории я вуайор, чем бы она не кончилась.

А зачем ей кончаться?

Это же не трагедия с катарсисом и не комедия с хеппи-эндом, а драмеди из семейной жизни. Как я и предупреждал с самого начала. С участием автора в качестве актера второго плана, хоть он и выбегает время от времени на авансцену.

Вот мы и продолжаем наши отношения – я со своими персонажами с каждым в отдельности, а персонажи друг с другом.

А если бы наоборот – продлевая анекдот – и табу не на мужской, а на женской похоти?

Вот в чем фишка.

Заодно подсказ читателю: как бы он поступил на моем месте?

Как автор – и как персонаж?

Или это совпадает?

Сам пока что не знаю.

Может что и получится?

Капризное либидо: вдохновение.

Мой принцип: не обсказывать, а не досказывать.

Сюжет не стоит на месте, а движется.

Пусть и на красный свет.

Продолжение следует.

Бог нам судья!