Владимир СОЛОВЬЕВ-АМЕРИКАНСКИЙ | Интрига: чтобы не сойти с ума, притворись сумасшедшим

Рассказ.

Иллюстрация: kontinentusa.com / AI

я депрессивная зануда

ты жизнерадостный кретин

женись на мне ты слишком счастлив

один

Loli Ta

Medice, cura te ipsum!

Biblia Vulgata

Не так чтобы он затесался, вклинился в наши далеко уже не дружные, как прежде, ряды, когда черные кошки взяли за рутинное правило пробегать между нами. Рискну даже сказать, что именно он снова если не объединил, то сблизил нас, пусть временно, ненадолго, когда мы разбежались окончательно. Опять-таки из-за него, когда он выпустил свою скандальную книгу «Занимательная психиатрия. Исповедь гипнотизера», где вывел всех нас, легко угадываемых, под прозрачными псевдонимами. Правда, и ему в конце концов досталось, можно сказать отмстилось за нас, но нам от этого не легче. Мы все уже были известны, как писатели, но даже в славе он обогнал нас именно как писатель, а не как модный психодел. Хотя уверял нас, что это побочка, он литератор-маргинал, но был съедаем именно писательским честолюбием, не сравнимым с нашим тщеславием.

Честно, мы сами к нему обратились за помощью, каждый в секрете от остальных, потому что причина обращения к нему была интимной, а то и стыдной, и мы предпочли, чтобы это оставалось между каждым из нас с ним, полагаясь на врачебную тайну, которую он не соблюдил. Или это поначалу просочилось само собой, я знаю? Может даже, я проведал об этом первым, пообещав молчать, но как было не проговориться жене, с которой у нас не было секретов друг от друга – по крайней мере, так мне тогда казалось. А что меня тянуло за язык? Вопрос риторический – теперь я знаю точно чтó. Может, и тогда знал, но не знал, что знаю.

Зато он знал про нас всё, но помалкивал, а мы не знали о нем ничего. До поры, до времени. А когда узнали, что он знает про нас всё, было уже поздно.

Сам я тогда к нему за профессиональной помощью пока еще не обращался и был уверен, что она не понадобится. Даже когда она стала нужна, я тянул, надеясь справиться со своими проблемами сам. Тем более, у нас был общий учитель. Ну да, всеобщий учитель доктор Зигги. Ему он был нужен, как психиатру, мне – как как литератору. Может, ввиду нашей фрейдозависимости он пустился именно со мной в откровенности, нарушив врачебную тайну? Была и другая причина, но пока что я о ней молчок, тем более я тогда о ней не знал, а только догадывался на подсознательном уровне, не допуская до сознания. Вот именно, муж узнает последним. Не только в иносказательном, но и в прямом смысле.

А полузапретным Фрейдом мы все тогда были увлечены, хоть и в разной степени, и его с трудом раздобываемые книги 30-х годов переходили из рук в руки в нашей по преимуществу писательской тусе, которую упоминаю здесь вскользь, ибо она всего лишь фон для описываемой сюжетной интриги. Разносчиком заразы был Соловей-разбойник, который тогда еще не был ни Соловьевым-Американским, ни даже Владимиром Соловьевым, а для всех нас просто Володей, Володькой, Вовкой или Вольдемаром, как его от противного именовал Довлатов, подчеркивая то ли его малый рост, то ли молодость. В нашей компании он был самым молодым из нас, не считая его жены, и единственным критиком на нас всех, поддерживая нас, тогда еще начинающих, печатным образом, а прозу писал тайком, в стол, показывая только избранным из нас, включая психиатра, который мгновенно откликнулся: Ошеломительно гениально. И хотя Соловьев взял с него слово, что никому, тут же стал по секрету сообщать остальным.

Официально Соловьев подвязался в критике и даже преуспел в ней, соединив структурный метод наших формалистов, Тынянова прежде всего, с художественным искусствознанием Абрама Эфроса. «Архаисты и новаторы» одного и «Профили» другого были его настольными книгами – вместе с Монтенем, Платоном и помянутым Фрейдом. Это теперь кое-кто из поэтов называет его стиховедом, ограничивая сферу его критических интересов, пусть именно поэзия его больше всего тогда интересовала, чему причиной было явление меж нами поэта-гения, но все-таки даже критиком он был тогда не только литературным. А стал, злоупотребив своим долголетием, нашим не скажу летописцем, скорее архивариусом, потому как на летописца не тянул ввиду своего субъективизма и тенденциозности.

По рукам уже ходила его горячечная исповедь про то, как он метался между двумя друзьями-пиитами – ливрейным евреем и городским сумасшедшим, которая потом стала скандально известна под именем «Три еврея». Честно, мне была чужда эта его ошеломительная, невменяемая, болезненная искренность, Вот кому, чтобы дать ей укорот, позарез психоаналитик, но тогда, излечившись от своих психозов, Соловьев не сочинил ни «Трех евреев», ни других своих сенсационных опусов, на которые я вынужденно нет-нет да ссылаюсь, хоть он, будучи псих, скорее анти-летописец нашей питерской тусы, но без него кой-какие подробности выпали у меня из памяти.

Здесь с ходу отмечу одну особенность психотерапевтического метода нашего мозгоправа, никоим образом не отрицая его как практикующего врача. Назовем его условно Саней Лурье, хотя с рождения и до совершеннолетия он по понятным причинам носил русскую фамилию своей матери, но, получая паспорт, предусмотрительно сменил на отцовскую, потому как вряд ли бы стал модным гипнотизером-магнетизером под именем Иванов, Петров, Никитин, да хоть Соловьев.

К тому же, сама его профессия была потомственной и досталась ему по наследству.  Его дед подзалетел за фрейдизм, но его спасло, как ни странно, крестьянское происхождение – его предки происходили из еврейской земледельческой колонии в Полтавской губернии, а отец попал под кампанию борьбы с космополитами и ему всего лишь запретили практику, потому что за год до этого он получил Сталинскую премию за свои научные труды в области геронтологии, в которой вождь был лично заинтересован ввиду своего преклонного возраста, что его не спасло от насильственной смерти. Можно и так сказать, что Саня Лурье рос в сравнительно благополучной по тем временам семье.

Если фамилию я даю ему вымышленную, то имя не то чтобы настоящее, но так все мы его звали, хотя при рождении он был наречен еврейским именем Нисан. Вот по созвучию и возник Саня Лурье. Кстати, в отличие от нас, Фрейду он решительно предпочитал Карла-Густава Юнга, что странным образом сказалось на его дальнейшей судьбе.

А касаемо его опасного метода, я слегка усомнился в нем с самого своего знакомства с Саней Лурье, а познакомился с ним раньше других. Дело в том, что из нашей тусы я ближе всех сошелся с зело талантливым прозаиком, самым старшим из нас. К тому же, не просто не еврей или полукровка, как большинство, но и не русский, а кавказской национальности, как тогда говорили. Свой кавказский с детства жизненный опыт он и реализовал в русскую прозу на зависть прозаикам из титульной или еврейской нации. Тесно с ним общаясь, я стал вдруг замечать за ним кой-какие психические отклонения, что встревожило меня, вот я и поделился своей тревогой с моим тогда еще шапочным приятелем Саней Лурье, а тот, будучи психиатром, тут же выложил причину этих странностей, пользуя его, оказывается, профессионально.

Честно, наповал сразу по нескольким причинам. Я никак не ожидал, что два моих знакомца знакомы между собой. Что мой друг прозаик обратился за помощью к психиатру. Но больше всего откровенностью со мной психотерапевта, который, поставив ему диагноз, объяснял болезнь психическими, а не физическими причинами –

по утрам в полусне у него еще случается эрекция, а вот с женой, значительно его моложе, – нет. Что есть шанс, и он пытается с помощью гипноза возвратить его в мужскую норму, хоть пациент и был в возрасте, но дело не в возрасте, о чем я потом докумекал с подсказа Володи Соловьева, описавшем аналогичный случай в своей доку-повести «Сердца четырех», к которой и отсылаю читателя, хотя там действие происходит в первопрестольной и прототипы другие.

Однако означенным шансом Лурье воспользоваться не успел, потому как его пациент угодил в психушку после того как, приревновав жену к коллеге, гонялся за ней с ножом, и она спряталась от него у общих знакомых. Точнее, у меня. Жена как раз укатила с нашей дочуркой в Коктебель, места было предостаточно. Тогда я и узнал, к кому ревновал жену мой старший приятель:

– Ты даже не представляешь, как я невинна, – сказала мне его жена, и я ей поверил, хотя уже тогда начал с некоторым сомнением относиться к подобного рода женским признаниям. Это потом сомнения замучили меня самого, и я все-таки обратился к Сане Лурье за советом.

Хуже советчика придумать было невозможно, но откуда мне было знать?

Дело здесь в одной моей особенности: аналитические способности, которым я обязан моим предкам, а те тысячелетиями штудировали свою Книгу, срабатывают, когда я пишу все равно что, а так – дурак дураком. Вот почему я не сразу просек истинную причину ревности моего старшего товарища. У него был близкий друг, тоже прозаик, хоть и не такой талантливый и весь сосредоточенный в своих опусах на самом себе, на самокопании, и Соловьев шутил, что он докопается до пустоты.

Оба писали тогда по главной своей вещи, как говорят у нас в деревне, tour de force, и тот решился издать ее за границей, когда у нас на родине подморозило, а мой приятель не решился, пошел на уступки цензуре и опубликовал огрызки своего шедевра в «Звезде» и по-крупному проиграл. Другими словами, менее талантливый поступил по-мужски, а у более талантливого не хватило мужества. Вот путем трансфера и контртрансфера мой дружок и перенес литературное соревнование в сексуальное – отсюда его ревность и импотенция, и Саня Лурье – отдадим ему должное – в конце концов его если не вылечил, то подлечил. Опять же с его слов. Сначала возвратил ему эрекцию, но это было полдела, потому что довести ее до оргазма и семяизвержения моему другу не удавалось, все ограничивалось бесконечным без божества, без вдохновения процессом трения.

Вот тогда Саня Лурье и пошел на радикальный и рискованный шаг – напросился присутствовать при их акте, во время которого загипнотизировал обоих. А гипнотизер он был отменный – сужу по себе, он со мной однажды проделал этот фокус-покус. Уж что он им внушал во время того сеанса и как и куда направлял их воображение, не знаю, хотя и догадываюсь: память – мощный возбудитель. Короче, под его гипнозом они кончили одновременно, как в далеком прошлом. С тех пор дело пошло на лад, и у моего приятеля родился мальчик, в котором он души не чаял. Полностью забросил литературу, утешая себя и оправдываясь перед друзьями тем, что все, что мог, он уже совершил и теперь живой классик, опубликовав в период гласности свой шедевр в полном, то бишь изначальном без всяких купюр виде.

Напомню попутно и о трех Б, которых Соловьев тоже описал в большой своей прозе «Post mortem», когда менее одаренный пиит перенес литературное соперничество с более талантливым (помянутым гением, он же городской сумасшедший – см. Ломброзо о тесной связи между тем и другим) в сексуальную плоскость и увел его подругу, единственную в его жизни любовь, судя по его прекрасному любовному циклу, ей посвященному, хоть и под инициалами.

Была ли причина прекращения литературной деятельности моего друга-прозаика естественной – он исписался, исчерпав все свои воспоминания, питательную среду его творений? Либо это было side effect, боковым следствием, лечебной методы? Ведь даже его симулятивная импотенция послужила импульсом к литературной сублимации, а безумие на почве ревности вызвало всплеск его таланта, и он сочинил свою лучшую прозу в психушке. А тут, с возвращением либидо, полное затухание его творческого дара.

Если бы это был единственный случай в психотерапевтической практике д-ра Лурье! Был среди нас поэт средней одаренности, но со взлетами во время запоев, когда он сочинял дикие, темные, сильные семистишия, которые все мы знали наизусть и часто цитировали, а Соловьев даже тиснул про них эссе в «Юности». Алкаш он был знатный, да еще с суицидальными наклонностями. Спасти его взялся Саня Лурье и добился своего. Тот оравнодушел к бутылке, стал трезв, как стеклышко, и продолжал писать стихи, но без прежнего пьяного напряга, под стать своему усредненному таланту.

Или другая история. Косвенным образом она опять-таки связана с Соловьевым, который пишет этот сказ не то чтобы под мою диктовку, но с моих слов, перевирая на свой манер и приписывая мне собственные черты, ту же зависимость от психоанализа и прочую отсебятину, оправдываясь тем, что он знает больше, чем кажется. Его портреты всегда частично автопортретны. Мой в том числе, хотя канва интриги изложена довольно точно. Бог ему судья.

Волею судеб он начинал, как искусствовед, учась на вечернем отделении факультета теории и истории искусств Академии художеств, но в параллель работал завлитом в ТЮЗе, а потому много писал о театре – от проходных рецензий до аналитических портретов режиссеров, актеров, сценографов. Однако уже тогда его все больше тянуло в литкритику, и этот крен стал для него на время – советское – главным. Это он в нашу по преимуществу писательскую компанию привел пару-тройку своих дружков из параллельных искусств – режиссер, актриса, два художника. Они прижились и даже внесли в нашу тусовочную жизнь некоторое не только жанровое разнообразие. Так вот, эта история связана с подростковой дочкой актерки из ТЮЗа.

Общеизвестно, что на детях гениев природа отдыхает, но даже на детях талантливых людей, а гений у нас был один, и все его отпрыски от разных женщин наглядно подтверждают это правило. Нет, однако, правил без исключений – у нас в нашей плеяде было одно такое единственное исключение: тринадцатилетняя девочка, которая звездила уже на всю страну и даже за рубежом своими недетскими рисунками – иллюстрациями к русской классике.

Недетскими – не только потому, что они были легки, одним росчерком пера (тушью) и совершенны, но с возбуждающим эротическим подтекстом. Даже не подтекстом, а контекстом – до неприличия, тонкая грань между искусством и порно. Особенно она разошлась в иллюстрациях к «Герою нашего времени», придавая отношениям Печорина с черкешенкой Бэлой и княжной Мери откровенно сексуальной характер. Нет, акты она как раз не изображала за неимением соответствующего опыта, но желание, вожделение, томление – короче, похоть во всех ее мыслимых и немыслимых проявлениях. Такая ебич*ская мощь, как выразился Соловьев, объяснима не только пубертатным возрастом этой не очень красивой, в отличие от матери, но чем-то привлекательной девочки, но ее болезненной застенчивостью, тотальной неартикуляционностью, социальной некоммуникабельностью, кромешным одиночеством. Чистая дикарка – дома, в школе, где угодно и с кем угодно. Скрытная, замкнутая, нелюдимая – патологическая интровертка. Что и заставило ее маму обратиться за помощью к Сане Лурье, который к тому времени стал полноценным членом нашей компаши не только как психиатр, но и как писатель-бестселлерист. Он взялся за дело и добился своего. Результат был во всех отношениях офигенный, потрясный.

Не прошло и полугода, как перед нами предстала совсем иная девочка. Вместо прежней интровертки – экстравертка, да еще какая! Общительная, разговорчивая, болтливая, обзавелась подружками, продолжала рисовать, но без прежней страсти – может даже более профессионально, но без означенного сексуального подтекста-контекста. Саня Лурье оправдывался, что так часто случается с вундеркиндами, а у нее вундеркиндный период прошел – ей уже к пятнадцати. А не так, что знание по мощи уступает воображению? Это я подумал опосля, когда случился скандал, в котором нашего психиатра уж точно винить никак нельзя, хоть на него первого пало подозрение. Девочка забеременела.

Не буду вдаваться в детали, хотя они как раз пикантны и любопытны, но мой сказ о другом. Учителю истории пришлось уйти из школы, хотя он утверждал, что не он был инициатором, а, наоборот, всячески уклонялся и сдался только потому, что боялся обидеть девочку, тем более она угрожала самоубийством.

Пусть это кой для кого прозвучит кощунственно, но по счастию дело кончилось выкидышем. О чем, я тогда подумал – признáюсь – что наша дочурка еще не дошла до пубертата.

Вот, кстати, причина, почему будучи писателями, мы стали с опаской обращаться за помощью к нашему теперь уже домашнему психиатру, боясь в результате его лечения утратить творческое либидо. Как раз со мной он действовал предельно осторожно, пытаясь снять мое возбуждение, но сохранить вдохновение и перепробовав разные лекарства. К примеру, амбиен-золпидем меня успокаивал, но и действовал угнетающе, и я после него не мог ни на чем сосредоточиться, а сроки подгоняли – я драматург, подвязался на Ленфильме, с которым у меня был договор на сценарий с условным названием «Зацелуй меня вусмерть». Зато ативан-лоразепам, который я по его совету стал сглатывать на сон грядущий – одну, полторы, от силы две таблетки, давал мне 5–6 часов полноценного сна, пробудившись от которого, я с ясной головой принимался за работу и сдал сценарий вовремя, само собой переименовав его в «Интригу». Спасибо, Саня Лурье!

Тем временем и наши жены потянулись и подтянулись, обращаясь к нему по мелочевке – нервы, истерика, бессонница, а кто и без никакой причины, из моды: на нашего психиатра в городе был спрос, чему мы же отчасти и способствовали, как его знаменитые теперь пациенты и друзья. Даже моя жена к нему записалась, правда, против желания, испытывая к нему стойкую антипатию, а по моему настоянию – от приступов мизантропии, которые иногда на нее находили, и она ненавидела весь белый свет, а так как под рукой был я, то мне прежде всего и доставалось. Дочка обычно принимала мою сторону. Даже кот, выгнув спину, шипел на жену.

Скандалы и прежде сопровождали нашу семейную жизнь, но в постели мы мирились – секс действовал на нас в том числе и терапевтически, утешительно. На меня, несомненно. Ну да, ночная кукушка перекричит дневную. Может не секс сам по себе, а его кульминация – оргазм. Удавалось ли мне довести до оргазма жену – не знаю, когда как. Зато знаю, что секс преображал ее лицо, почему я и предпочитал при свете, а она – наоборот. Какая-то скользящая улыбка, как у Моны Лизы, что-то мечтательное, сказочное, не от мира сего. Никогда она не была такой красивой, как во время секса.

Я себя ловил на том, что хотел бы, чтобы ее сейчас видели мои друзья, знакомые, незнакомые. Нет, не комплекс Кандавла, который опять-таки описал Соловьев в одноименном рассказе – не подсмотр за нашим актом любви, а хуже, гаже, отвратнее. Не кто-нибудь в качестве вуайора, а я сам – вуайерист. Чтобы следить со стороны, как она занимается любовью с кем-нибудь из наших друзей, и чтобы он видел, как она прекрасна, а не просто миловидна, как считали наши друзья и знакомые. Только ли по этой причине я хотел поделиться ею с другими, хотя любил ее безумно – куда сильнее, чем она меня? Не это ли она имела в виду, когда сказала однажды, что мне больше повезло жениться, чем ей выйти замуж?

Не то чтобы я толкал ее на адюльтер, но иногда шутя спрашивал, почему ей не поразвлечься на стороне. Странно, но она отвечала на это серьезно, значит прокручивала этот вариант в своей прелестной, пусть и с безуминкой, головке.

– Ты хочешь, чтобы я тебе изменила? Тебе это зачем-то нужно? Зачем? Тебя это возбуждает?

– Не дай бог! Но сама возможность измены – да. Возбуждает, – честно признался я.

Еще страннее были ее контраргументы:

– Что значит на стороне? Мне, что, на улицу идти? А своих знакомых у меня нет. Всех растеряла, когда вышла за себя.

– Твои не выдержали конкуренции с моими. Потому и отпали.

– И вот результат: у нас общие знакомые. И все женатики, включая твоего дружка мозгоправа. – Как я уже говорил, она терпеть его не могла. – Не говоря о том, что для романа нужно хоть немного изголодаться, а ты мне вдуваешь каждый день, а то и по несколько раз.

Что правда. Я был ненасытный. Потому что никак не мог привыкнуть к ней и каждый раз заново удивлялся ее бесстыдно раздвинутым ногам. Как в первый раз. А она, наоборот, удивлялась моему удивлению, относясь к сексу, как к чему-то обычному, привычному, рутинному. Для меня секс с ней был объяснением в любви, а для нее – на автопилоте. Может дело в том, что я был постарше и узнал ее совсем еще девочкой, но не девушкой – кой-какой опыт в этих делах у нее уже имелся. О чем я узнал не сразу и случайно, типа Freidian slips, а она с годами стала рассеянной и проговаривалась, а не то, чтобы я подлавливал ее на проговорах. Она сказала, что это было еще школьный трах, без всяких чувств, наоборот, она запаздывала и была, с ее слов, единственной целкой в классе и стыдилась этого. «Если бы ты мне попался раньше», – смеялась она. Между прочим, будучи старше ее, я не сразу решился, ограничивалось поцелуями и рукоблудием, она первая не выдержала, но так уж повелось, начиная с Евы, что бы потом не говорили бабы: вранье! Это женская черта – говорить, а может и думать о себе наоборот, чем на самом деле.

Понятно, я ревновал к моему предшественнику, что еще больше усиливало мою страсть – мне хотелось вытеснить этого одноклассника из ее тела, из ее памяти. Не знаю, удалось ли. Это потом уже, когда стал ревновать ее ко всем без разбору и неизвестно к кому конкретно, обратился к Сане Лурье. Вот он и объяснил, что влюбленный ревнует, идеализируя объект любви и полагая, что она также сексапильна и желанна для всех остальных. А на меня возбуждающе действовало даже воспоминание о ее преображенном лице в сексе, от которого она в последнее время отлынивала и держала меня на голодном пайке, еще больше, понятно, возбуждая. Только ли из-за ругачей обстановки дома, дня не проходило без скандала? Теперь я удивлялся сам себе, как я мог желать поделиться ею с другими, идиот! Вот и доигрался.

Причины скандалов часто были ничтожными – тем более громкими они были. Благодаря ей я стал флористом, собирая и составляя для нее букеты. Зная ее любовь к полевым цветам, преподнес ей однажды созвездие разноцветных васильков, в котором не хватало только васильков традиционного василькового цвета – не нашел. И все равно прибегаю домой на крыльях любви и вручаю ее букет. Ушат воды на мою горячую голову: «Это не васильки», говорит она. «Как не васильки!» – и сразу лезу в бутылку, достаю справочник, показываю ей этот цветок-разноцвет. Она – ни в какую. Потому что верна свой детской памяти, когда все васильки были василькового цвета. Слово за слово – скандал. Скандалю я, но первопричина – она.

Вот еще одна ее новая черта – стала упрямицей, никогда не отступала от своего мнения, не признавала своей неправоты.

В нашей тусе, хоть она и звалась Jewniverse (самоназвание), больше всего было полукровок, однокровки случались редко, почему Сережа Довлатов, еврей армянского разлива, как его уже в Нью-Йорке окрестил Вагрич Бахчанян, не переставал удивляться нашей с женой чистокровности – каждого по отдельности, понятно, и продолжал проходиться на этот счет. Что было мне фиолетово, а мою жену задевало: «Чувствую себя среди вас шиксой». Нашелся среди нас шутник, который ее если не утешил, то рассмешил: «А я всегда знал, что ты чистокровная еврейка, зато муж у тебя чистокровный русак».

И то сказать, религиозных евреев среди нас не было, и большинство даже не были обрезаны, происходя из советизированных семей. Само собой, никаких еврейских праздников мы не отмечали, а я вспоминал, что еврей только в Йом-Кипур, о котором знал с детства по веселому рассказу Короленко, где черт сбрасывает еврея в болото. Но мне и сама суть праздника по душе: у всех просить прощения и всех прощать. Типа католического восходящего по степени вины: mea culpa – mea maxima culpa – mea ultima culpa. Жена, однако. посмеивалась над традицией евреев сбрасывать грехи в воду.

Ни у нее антисемитизма, ни у меня русофобии ни в одном глазу, но как-то мы столкнулись на этой почве. В очередной еврейский Новый год, уж не помню, какой именно. Да и откуда нам знать, когда все мы празднуем Новый год по очередной годовщине обрезания Христа, а не его рождения, как думают некоторые. В ходу был анекдот с бородой, как русский спрашивает еврея, какой у них новый год, а узнав, задает следующий вопрос: «А ты не скажешь, чем кончился нынешний год?»

Так вот, каждый «наш» Новый год жена мне говорила, что еврейское летоисчисление – это сказка, а настоящее – китайское. В конце концов каким-то странным образом это отрицание еврейского Нового года задело мои дремлющие национальные чувства, и я взбрыкнулся и обозвал ее чокнутой. Кончилось кромешным скандалом, неделю не общались, и я же оказался виноват и выпросил прощение, которое кончилось, как обычно, постельным примирением.

Хотя и наша интимная жизнь постепенно изменилась. Теперь, зная, как я за ней подсматриваю и безумно люблю ряд волшебных изменений милого лица, она лишила меня этого удовольствия и гасила свет, а потом – это уже когда она стала лечиться у Сани Лурье – и вовсе поворачивалась ко мне спиной во время акта.

Чтобы я не видел ее лица?

Или чтобы не видеть моего лица?

Хуже всего, что после моего оргазма, она делала мне какое-то замечание, а то и устраивала скандал из-за какой-то совсем уже мелочевки. Пустяшные скандалы по любому поводу и даже без никакого повода, ни с того ни с сего, на ровном месте. До драк доходило – она мне однажды врезала, сломала зуб, а я ее как-то отшлепал, но возбудился, она тоже, а потом говорила, что я ее изнасиловал.

Вот по этому поводу я и обратился к Сане Лурье, тем более он с ней тесно общался на профессиональной основе, излечивая от приступов человеконенавистничества.

– Может, PCS, – неуверенно сказал он.

– PSC?

– Post Coitus Syndrom, – разъяснил он.

– В деревянное ухо.

– Ну, с нед*ёба. У тебя оргазм, а у нее нет.

И успокоил меня:

– Женщинам реже, чем нам, удается достичь нирваны в сексе.

Короче, именно с этого времени я начал ее подревновывать незнамо к кому. Взамен предшественника-однокашника возник некий инкогнитó, имярек.

Имел глупость поделиться с ней своими сомнениями.

– С кем? – возмутилась она. – С твоими друзьями?

– Почему нет?

– Еще один пенек? – Намек на нашу малорослую, за исключением Довлатова, тусу. – Еще один еврей?

– Почему нет? – И наугад назвал единственного среди нас гения, к которому бабы липли, как мухи.

Почему-то я считал, что если моя любимая женщина мне изменяет, то даже не с первым среди нас, а с лучшим из нас – с гением. Паче у него такой бешеный успех у женщин. Правда, сам он настаивал на принципе с женами друзей – ни-ни, но добавлял, что пришел к нему, однажды его нарушив, о чем сожалеет. И это его признание заставляло многих из нас дергаться, меня включая.

По любому, моя жена не относилось к женщинам ни легкого, ни облегченного поведения, интрижка непредставима, паче интрига, но случайность, в мое отсутствие, по чисто половому голоду, когда срабатывает базовый инстинкт и взятки гладки с женщины. Это как бы – и не как бы! – не по ее воле, а по воле ее вагины. Ревновать можно женщину, а не ее вагину. Тем более попрекать женщину такой случайной одноразовой изменой, когда похоть превращает нас в диких животных, и оне – как и мы – не властны над ней, как над нашим подсознанием, как над нашими снами, где мы свободны делать все, что пожелаем.

Сны наяву.

Какая там мораль, когда мы изначально аморальны!

Особенно женщины – не аморальны, а имморальны по своей изначальной природе.

Так рассуждал я гипотетически и опять-таки в сослагательном наклонении, помучившись, прощал любимую женщину. А серьезное любовное увлечение, да еще на девятом году брака, когда мы срослись душой и телом, несмотря на скандалы, я тогда и не предполагал.

Я верил ей, потому что хотел ей верить.

И еще полагался на ее страх жизни как защитный механизм.

Хоть мы и существуем между неуверенностью – жизнью и уверенностью – смертью. Вот чего я хотел, будучи смертным: поменять местами жизнь и смерть.

Тем временем, Саня Лурье разговорил мою жену, выяснив причину ее человеко-, а более локально мужененавистничества: в детстве она подвергалась со стороны отца – нет, не насилию, а телесному за проступки наказанию: он сильно и по несколько раз шлепал ее по попе, и ей это нравилось, иногда она специально делала что-то нехорошее, скажем, разбивала тарелку, и с нетерпением ждала отцовских шлепков. Но и он входил в раж. Жестокость возбуждает обе стороны. Все это происходило в раннем детстве, когда и зарождаются на уровне подсознания садомазохистские склонности, которые не доходят до сознания, и во взрослом состоянии перешли у моей жены в мужененавистничество.

Все упиралось в ее клятое детство.

Я не очень разобрался в этой психоаналитической модели, но перенося ее в нашу семейную жизнь замечал за женой садо по отношению к себе, а за собой – мазо. Ну, скажем, прося у нее прощение, давал сам себе несколько пощечин, что производило тяжелое, как я потом выяснил, впечатление на нашу дочурку, а жена меня после этого самонаказания прощала. Не напоминали ли ей мои самому себе пощечины отцовские шлепки, которые так ее возбуждали, тем более наше с ней перемирие кончалось в постели? Азы психоанализа, в котором я не очень силен? Ломлюсь в открытые ворота? Или садо и мазо взаимно связаны, амбивалентны и позарез друг другу? Все мы немного или много садомазо. Помню, как она мне однажды крикнула после очередного моего самопокаяния:

– Не строй из себя Исусика!

Иногда приходила в себя:

– Как нам не повезло с тобой.

– Почему нам? – утешал ее как мог. – Мне – повезло.

– Кто бы сомневался, щастливчик несчастный! Редкостная самодостаточность. У тебя договор с Богом или контракт с самим собой? Ты даже сюрпризы устраиваешь себе сам и удивляешься, когда они не происходят.

– Чаще происходят.

Несмотря ни на что, я чувствовал себя счастливым. Возможно, чересчур счастливым.

А что мне оставалось?

Это требует не объяснения, коих я не любитель, а пояснения.

Я не мог жить ни с ней, ни без нее.

Это и есть мой оксюморон.

Какой выход?

Когда наша семейная жизнь не просто дала трещину, а совсем пошла под откос, я предложил ей пойти на сдвоенный прием к Сане Лурье, чтобы он нам помог разобраться друг с другом.

– Этого еще не хватало! – спокойно сказала она. – До тебя, что, до сих пор ничего не дошло, драматург хреновый? А еще инженер человеческих душ…

–  Что до меня должно дойти?

– Я не та, какой ты хочешь меня видеть. Я была не я. Я устала жить чужой жизнью. Лучше умереть. Теперь я хочу быть самой собой. Вот почему я от тебя ухожу.

Удар под дых.

И тогда весь на взводе, я спросил напрямик:

– У тебя есть к кому уйти?

И она мне прямо ответила.

– К Лурье.

Чего я и предположить не мог. Я подозревал кого угодно из нашей тусовки, но только не его. Я его просто не принимал в расчет, как мужчину, а только как врача.

– И давно у вас?

– Какая разница! Я была тяжело больна. Он меня вылечил от страха жизни. Или подлечил, как он говорит. Уже месяц, как я работаю его ассистенткой. С женой он разведется. А пока как-нибудь перебьемся. Не твоя забота.
Само собой, дочурка осталась со мной – папина дочка. Не будь ее рядом, совсем бы спятил. Если не хочешь сойти с ума, притворись сумасшедшим. Что я и делал. А кто не псих? В большей или меньшей степени – все.

Ну ладно, есть клинические психопаты, профи-психи, которые дают себе волю, а есть, которые держат себя в узде и числятся в своем уме.

Отношу себя к последней категории. Если и безумен, то не больше остальных, а есть, которые больше. Моя жена, например.

Это уже по части Сани Лурье, хотя он тот еще псих, как оказалось.

Время от времени жена нас навещала, а потом исчезла – Саня Лурье взял отпуск, и они укатили в Европу. Свадебное путешествие. А спустя еще какое-то время без всякого предупреждения они оба появились у нас дома. Вид у них был не то чтобы виноватый, а растерянный. А у Сани так еще взбешенный.

– Пас, – сказал д-р Лурье. – Единственный провал в моей врачебной практике: преуменьшил степень ее заболевания или преувеличил мои способности? И единственное фиаско в моей мужской жизни. Из-за нее я сам стал психом. Не я ее загипнотизировал, а она меня превратила в себе подобного. Ее воля одолела мою. Что теперь делать? Medice, cura te ipsum?

– Врачу, исцелися сам! – воскликнул я, переведя на русский и сменив вопрос на восклицание.

– Или мне теперь обратиться к коллеге, если он сам не псих, как я?

И без всякого перехода:

– Какой взял, такой и возвращаю. В целости и сохранности. Отказываюсь от пациентки, от ассистентки, от женщины. Она не женщина, а болезнь. Неизлечимая.

И был таков – исчез из нашего дома, из нашей жизни, из нашей страны. Обосновался в Израиле, где своих психов и психопатов море разливанное. Потому и море Мертвое.

Это для него она болезнь, а для меня как была, так и осталась: любимая женщина.

Вернулась, как будто и не исчезала.

Живем, как прежде – со скандалами и с примирениями.

В постели.

Папина дочка всегда на моей стороне.

Соответственно и кот.

Хэппи-энд!

Я счастлив, как никогда.

Чего я не могу понять, как можно было расстаться с такой женщиной, не удержать ее.

Уму непостижно.

Никогда не прощу ему, что он ее бросил.