Вадим Россман | Русская литература наносит ответный визит

Что современный Запад неожиданно понял в русской классике.

В начале девяностых российские критики обратили внимание на курьёзную перемену: русская классика стала гораздо прозрачнее для бывших советских людей. Чехов стал понятнее и ближе. «Вишнёвый сад» перестали читать лишь как романтическую элегию по уходящей России – его начали воспринимать уже более практически-приземленно. Долги, векселя, закладные, разорение семьи из-за просроченного платежа – всё то, что раньше казалось просто антуражем или предметом плоских марксистских комментариев, в постсоветские годы стало обретать плоть и бытовую конкретность. Произошла своего рода материалистическая революция в чтении. Чехов, Достоевский и Гоголь перестали быть исключительно «литературой о вечных вопросах»; казалось бы, фоновые детали хозяйственной жизни, которые прежде служили мишенью казенной советской критики, стали восприниматься трезвее и конкретнее. То же новое зрение распространилось и на западную литературную классику с её сосредоточенностью на экономике: наследстве, приданом, буржуазных ипотеках и долговых обязательствах.

Похоже сегодня параллельный и взаимообразный процесс – назовем его «включенным» восприятием русской литературы – начался и на Западе. Показательно, что в США готовится прокат российской экранизации «Мастера и Маргариты» Михаила Локшина: американский релиз назначен на 18 сентября. Параллельно идет работа над англоязычной экранизацией романа, продюсером которой выступает Джонни Дэпп. Думаю, не за горами экранизации Андрея Платонова.

Булгаков постепенно входит в дома рядовых американцев – и входит вовремя. Американец всё чаще оказывается в обстоятельствах, которые делают русскую и советскую литературу гораздо менее экзотической, а персонажей – более узнаваемыми. Лозунги современных прогрессивистов с их вокистской идеологией и культурой отмены всё смелее воспроизводят проблематику и риторику раннесоветской русской жизни. Сценки из русско-советской литературы внезапно начинают все отчетливее резонировать с нью-йоркскими и калифорнийскими реалиями. А самые, казалось бы, труднопереводимые и энигматичные персонажи Гоголя, Достоевского, Булгакова, Платонова и Войновича, наделенные особой русской душой, начинают вдруг оживать и уже ярко проступают на ткани, казалось бы, еще вполне американской жизни.

«Мастер и Маргарита» и «квартирный вопрос»

В романе Булгакова речитативом проходит мысль о том, что москвичей испортил «квартирный вопрос». Квартира в советской Москве была предметом власти, зависти, страха и доносительства. За комнату, прописку или возможность остаться в коммуналке человек готов был на многое. Сегодня в крупнейших городах США, опекаемых мэрами-прогрессистами, «квартирный вопрос» тоже становится во весь рост, нередко превращаясь в центральный элемент политической и экономической повестки и оттесняя многие другие проблемы. Цены на аренду, дефицит, ко-ливинги (cвоего рода новые коммуналки), дефицит «доступного жилья» – и квадратные футы превращаются в важнейший предмет общественного полемики, направляя ее в русло «социалистических» подходов и решений.

В Нью-Йорке колоритные представители ДСА с такими звучными и гордыми именами как Дариализа Шевалье, Зохран Мамдани и Трейси Розенталь предлагают решить его во вполне советском ключе. Книга Трейси Розенталь с характерным названием «Отменить ренту» буквально ратует за постепенный переход власти над квартирами от владельцев к квартиросъёмщикам и за резкое ограничение прав собственности. Вот яркая цитата:

«[Арендаторы должны стать] архитекторами долгосрочного проекта экспроприации, благодаря которому накопленное богатство станет общим для всех».

В мэрии вовсю хозяйничает креативный класс – новые швондеры, твёрдо уверенные, что коллективное решение всегда нравственнее личного и что идеология «социальной справедливости» даёт право вмешиваться и регулировать чужую жизнь.

Торгсин и «декриминализация бедности»

Лозунги Коровьева-Азазеля из знаменитой сценки в Торгсине практически дословно воспроизводятся в известной скандальной речи Эмили Галлангер, члена городской ассамблеи Бруклина и в грозных филиппиках той же Шевалье, изобилующих классовыми инстинктами.

В магазине Торгсин пока Кот Бегемот бесхитростно пожирает деликатесы и глотает сельдь прямо из бочки с маринадом, – Коровьев патетически причитает, что с трудяги, починяющего примусы, ещё и требуют валюту. «Кот не ворует, а ест», – восклицает Коровьев в ответ на оскорбительные подозрения в непотребстве и воровстве. Когда заведующий дует в свисток, вызывая милицию, Коровьев объясняет публике: бедный человек проголодался, а откуда ему взять валюту? «Зато иностранцу, набитому деньгами и распухшему от лососины, можно всё!»

Исчезновение зубных щёток и лекарств с полок нью-йоркские социалисты видят не как нечто имеющее отношение к уголовщине, а лишь как манифестацию эксплуатации и одно из свидетельств обнищания рабочего класса. Они квалифицируют аресты грабителей магазинов как «криминализацию бедности» и свидетельства безжалостности общества. При этом требуя декриминализировать ограбления, они беззастенчиво и почти дословно цитируют реплики клетчатого Коровьева в Торгсине. Эмили Галлахер и активисты её круга настаивают на декриминализации «мелких краж» (до тысячи долларов за ходку), оправдывая их «базовыми потребностями». Шевалье, позиционирующая себя ученым-социологом, идет дальше и настаивает на отмене всех «репрессий» – тюрем и полиции.

«Он не ворует – он ест» звучит уже не как прибаутка Коровьева, а как серьёзный и оригинальный пункт политической программы.

«Собачье сердце» и четыре всадника Апокалипсиса

В «Собачьем сердце» в квартиру профессора Преображенского нагрянули четверо товарищей: Швондер, Вяземская, Пеструхин и Жаровкин. Это «новое домоуправление», которое сменяет старых жильцов. Во многом оно, конечно, напоминает «новое домоуправление» мэра Нью Йорка Зохрана Мамдани, озабоченное помимо «квартирного вопроса» далекими от муниципальных вопросами освобождения Палестины. Но сегодня эта сцена читается уже как более емкая и глубокая аллегория.

Швондер – это не просто «домком». Его идеи во многом перекликаются с идеологией университетов Лиги плюща, которые заставляют студентов погружаться в правильные тексты и романтизируют любые антизападные силы только потому, что те объявлены «угнетенными». Подобно тому как Швондер подстрекает Шарикова и заставляет его штудировать переписку Энгельса с Каутским, современные профессора нередко накачивают студентов псевдонаучными пропагандистскими книжками вроде «Ориентализма» Эдварда Саида и околомарксистскими исследованиями колонизаторов, глобального Юга, маскулинности и «империи», выдавая все это за «передовую науку».

Товарищ Вяземская («женщина переодетая мужчиной»), пытающаяся заставить профессора подписаться на левую газету и спекулирующая сочувствием к голодающим детям, – это голос «прогрессивных» медиа типа NYT, BBC, Guardian, The Economist, NPR. «Неужели вы не сочувствуете палестинским детям?» – сегодняшний вариант ее вопроса Преображенскому (в оригинале «голодающим детям Германии»). В ответ на отказ Вяземская уличила профессора в нелюбви к пролетариату. «Вы не любите Фалыстын!» – так скорее всего звучал бы ее вердикт Преображенскому сегодня.

Как нетрудно догадаться по фамилии, спутник Швондера товарищ Пеструхин – это метафора Голливуда, который пестря разноцветьем и приглашая к развлечениям, пытается вместе с тем привлечь людей своей строго моральной позицией. Жаровкин – жар неправедного суда, в который превратились иные юридические инстанции (lawfare), включая международные судебные в Гааге, глумясь и спекулируя на международном праве.

Итак, четыре всадника Апокалипсиса – нагруженные идеологией университеты, ангажированные медиа, Голливуд и потерявшее берега «правосудие».

Шариков как известно начал свой трудовой стаж в Отделе Очистки, охотясь на московских котов. Современная его вариация – кандидат в сенат от штата Мичиган Абдул Эль-Сайед. Согласно сообщениям прессы, он никогда не занимался врачебной практикой и у него даже нет лицензии – хотя он и рекомендуется врачом. Но как и Шариков трудился он тоже в «отделе очистки» (Animal Care & Control Unit) при департаменте здравоохранения Детройта, занимаясь уничтожением бродячих животных: за три года департамент подверг эвтаназии тысячи собак и кошек.

Профессор Преображенский буквально создаёт Шарикова – даёт ему человеческий облик, речь, кров, образование. Шариков отвечает доносом на профессора и попыткой захвата его квартиры. Эль-Сайед также получил все от американской цивилизации: образование в Мичиганском университете и Оксфорде, пост заведующего отделом очистки (commissioner of health in DACC), выдвижение в сенат. Но вместо признательности Абдул систематически описывает Америку как страну «белого супрематизма», которая «скрывает» первоочередной вклад мусульман в создание и строительство США. Подобно Шарикову, написавшему на Преображенского донос по наущению Швондера и использующему большевистскую риторику классовой борьбы для нападения на него, Эль-Сайед использует западную критическую теорию – с ее одержимостью «белым супрематизмом», «маргинализацией» и «культурной апроприацией» – для нападок на американскую и западную цивилизацию в целом. Подстрекаемые Швондером и CAIR, оба заимствуют враждебный идеологический инструментарий против той системы, которая их вскормила. Образование в лучших университетах не мешает узнаваемому сочетанию: агрессия, усвоенное идеологически окрашенное невежество и внезапно полученная власть. Шариковщина особенно охотно произрастает там, где власть требуют от имени «социальной справедливости». Новые шариковы могут не просто иметь дипломы, но даже быть зачислены в штат профессоров, заменив преображенских.

Нью Йорк как «Село Степанчиково»

Герой Достоевского, приживальщик и моралист Фома Опискин из «Села Степанчикова», захватывает моральную власть над домочадцами и по сути всем селом, заставляя их постоянно каяться и подтверждать собственную добродетель. Будучи простым приживальщиком, он разыгрывает из себя глубокого мыслителя-моралиста и жертву интриг и подчиняет себе всех домочадцев, включая даже владельца имения помещика Ростанина, годами пользуясь его гостеприимством. Мамдани, следуя примеру Опискина, буквально терроризирует нью-йоркцев разговорами об их нравственном падении. Можно сказать что бывший полковник Ростанин, который буквально ходит на цыпочках в своем собственном доме, чтоб не побеспокоить сон Фомы Фомича, – это прототип еврейской общины Нью Йорка, которая вынуждена каяться за свой «сионизм» перед Мамади и его социалистами. Достоевский писал Фому, глядя на социалистов-петрашевцев; не случайно Опискин по ночам сочиняет тексты о политэкономии социализма. Сегодняшняя инкарнация его – это, безусловно, Зохран Мамдани. Те же апелляции к высокой морали, та же способность превращать идеологическую схему в инструмент давления, та же готовность рядиться в одежды защитника угнетённых, пока реальная власть перетекает к тем, кто наряднее других говорит о социальной справедливости.

Примечательно, что два разных новых перевода повести вышли по-английски в 2024 и 2026.

Гоголевские «мёртвые души» в Калифорнии

Чичиков покупал имена умерших крестьян, ещё числившихся в списках для последующей монетизации. Сообщения о злоупотреблениях в калифорнийских хосписах – где имена уже умерших буквально «покупали» в похоронных бюро для оказания им услуг – звучат почти как sequal и прямое продолжение «Мертвых душ» или как современная адаптация незаконченного романа Гоголя.

Система производит функциональный аналог мёртвых душ. И это вновь происходит под прогрессивной вывеской заботы о стариках и малоимущих.

Собес в Старгороде и сомалийские «сироты»

Застенчивый «голубой воришка» Александр Яковлевич Альхен, заведующий 2-м домом Старсобеса, – весьма запоминающийся, хотя и казалось бы эпизодический персонаж «Двенадцати стульев». Бендер – более обаятельный наследник Чичикова, В эпоху после исторического материализма предметом поиска вместо «мёртвых душ» стали стулья с зашитыми драгоценностями. Оба путешествуют по огромной перевернутой реформами стране. При этом Бендер постоянно натыкается на новые ипостаси и воплощения гоголевских персонажей из «Мертвых душ», один из которых – Альхен.

Формально собес Старгорода – это приют для пожилых женщин. На практике – хор, кружки, серые униформы, лозунг «Духовой оркестр – путь к коллективному творчеству». Старухи при этом живут впроголодь, а родственники заведующего спокойно пользуются их имуществом. Альхен понимает главное: пока учреждение говорит от имени «сирот», всякий, кто задаёт слишком много вопросов, рискует быть обвинённым в бесчувственности к обездоленным.

Сегодня этот механизм узнаётся с пугающей лёгкостью в Миннесоте, как и во многих других «голубых» штатах, где гуманитарная помощь давно превратилась в целую индустрию немощи и мошенничества. Богадельни, хосписы и дома презрения, а также гуманитарные фонды и НГО выросли в штатах с высокой долей «социалистов» в администрации как грибы после дождя.

Согласно отчетам, из небольших квартир для сомалийских детей готовились и раздавались по несколько тысяч обедов в день. Компании заявляли также о массовом лечении аутизма и предоставлении персональной поведенческой терапии, при этом прибегая к услугам совершенно некомпетентных и не имеющих отношения к здравоохранению «работников». По версии прокуратуры, государству выставлялись счета на сотни миллионов. Услуги, за которые выставляли счета Medicaid либо оказывались не полностью, либо не оказывались вовсе. Подобные схемы обходились налогоплательщикам в миллиарды долларов. При этом органы соцзащиты и human services, программы помощи штата, а также НКО буквально наводнены кураторами-сомалийцами.

По мнению правоохранительных органов, сомалийская инкарнация собеса в новых декорациях Миннесоты стала возможной благодаря конгресс-леди Ильхан Омар и губернатору Тиму Уолзу, которые выполняли в этой конструкции примерно ту же функцию, какую в романе выпала на долю советский институций. В современной версии Альхену уже не обязательно самому выносить мебель из казённого дома. Достаточно, чтобы влиятельные фигуры защищали систему от слишком пристального внимания политиков и журналистов, которых при случае можно обвинить в расизме и исламофобии.

Войнович и клиники маструбации в Лос Анжелесе

В своей антиутопии «2042» Владимир Войнович предсказал многие менее традиционные прогрессистские решения в области телесности и «биополитики». Когда сегодня в городском совете Лос-Анджелеса демократы предлагают спонсируемые государством «клиники сексуальной разрядки и мастурбации» для бездомных, это выглядит не как случайный казус, а как точное попадание в тон и настроение левых радикалов, которые Войнович уловил за десятилетия до этого.

Доступ к женщинам в Москвотии Войновича строго регулируется, а рядовым гражданам для «самообслуживания» и сдачи биоматериала выдают «казендритные емкости». Для удовлетворения физиологических потребностей там учреждаются специальные центры – вроде «Государственного экспериментального ордена Ленина публичного дома имени Крупской».

«Чевенгур» и мораль самопожертвования Даны Нессел

Дана Нессел, еврейка-демократ и генеральный прокурор Мичигана, на днях выступила перед Еврейским демократическим кокусом с докладом о том, что еврейская безопасность и даже само выживание должны быть подчинены более высокому моральному императиву – «спасению всего человечества». Евреи должны принести эгоистические вопросы своего физического выживания в жертву более важной для всего человечества задаче… задаче остановить Трампа.

Ее выступление буквально повторяет девизы обезумевших от коммунистических идей героев Андрея Платонова в «Чевенгуре» (новый английский перевод Роберта и Элизабет Чандлер вышел в 2024). Там персонажи ставят свой идеал – коммунизм, Революцию, коллективное будущее – бесконечно выше любой отдельной жизни и тем более безопасности.

Чевенгурцы у Платонова – это юродивые Революции. Они отменяют обычный труд (оставляя его солнцу – «всемирному пролетарию»), уничтожают личную собственность и семейные связи и в конце концов гибнут, защищая свою убогую утопию. У Платонова эта логика доведена до гротескного и меланхолического предела, когда герои типа Копенкина и Чепурного, преданные мученице Розе Люксембург, освобождают себя от частных привязанностей, ставя «освобождение человечества» выше «даже нашего собственного интереса и нашего собственного выживания». У Нассел чевенгурский идеал коммунизма, который стоит любой крови и лишений, просто заменен совсем прозаичной «идеей» – «остановить» Трампа. “¡No pasarán!”

В знаменитом диалоге из «Чевенгура», где Копенкин и Дванов натыкаются на местных крестьян, Платонов будто аукает Дане Нассел:

– Мы международные! – заявил Копенкин, вспомнив звание своей музы Розы Люксембург (имея в виду «международные революционеры»).

Постовые мужики задумались и спросили:
– Евреи, што ль?

Бывшим советским людям понадобился капитализм, чтобы по-новому услышать Чехова. Американцам понадобился свой особый набор обстоятельств, чтобы по-новому услышать Булгакова, Гоголя, Достоевского, Платонова и Войновича. Новую актуальность русско-советской литературы на Западе, впрочем, вряд ли можно объяснить тем, что США вдруг превратилась в Советский Союз. Речь скорее идет о большей узнаваемости того, что описывали русские писатели.

Современные американские «прогрессисты» не подхватывали флаг, выпавший из уставших рук русских революционеров. Не стоит путать обезумевших от революционной эпохи персонажей советской литературы 1920-х годов с современными американскими «социалистами», у которых к классовой фразеологии нередко примешиваются третьемиризм и исламистские симпатии.

Русские революционеры и большевики жили и действовали на фоне нищеты, голода и разрухи. Их фанатизм нередко вырастал из реального социального ада. Современные американские социалисты, напротив, почти всегда выходят из достаточно, а чаще весьма обеспеченной среды. Они не знают ни нужды, ни физического труда, ни даже отдалённой принадлежности к рабочему классу, именем которого когда-то бредили спутники Швондера.

Даже самый брутальный и бесноватый русский революционер всё-таки нёс в себе трагический груз человека, готового погибнуть за свою идею. Американский «социалист» гораздо нахальнее, циничнее и развязнее. Но одновременно инфантильнее. Он охотно опирается на псевдонауку, которую, как ни странно, черпает из колледжа. При этом его невежество густо замешано на зависти и желании доминировать.

Швондеры, шариковы, чичиковы и опискины рождаются не из самого общественного проекта. Они вырастают из самых низменных человеческих инстинктов – зависти, жадности, тщеславия, обиды и страха. Большой прогрессивный проект лишь даёт им удобный язык, моральный повод и возможность действовать под прикрытием борьбы за «социальную справедливость».

Логично предположить, что эндшпиль той русской игры, которая оказалась столь увлекательной и созвучной новым американским реалиям, будет также позаимствован из русско-советского литературного канона.

Ильф и Петров точно фиксируют момент, когда грандиозный спектакль ещё формально продолжается, но уже заряжен импульсом пердимонокля и возможного бегства. «Сейчас нас начнут бить», – тревожно шепчет Бендер Ипполиту Матвеевичу. Именно в этом контексте, наверное, нужно воспринимать заявления AOC про конец Woke 1.0 и признания его фиаско. Или недавние извинения Эль Сайеда за свою реакцию на теракт в синагоге «Тэмпл Исраэль» в Вест-Блумфилде, недалеко от Детройта (тогда он банально оправдал этот теракт). Пока толпа ещё частично верит в «шахматную столицу» и международный шахматный конгресс, но чутье и внутренний слух уже подсказывают – пора сматываться.

Когда всплывают масштабы определённых схем – миннесотская история с обедами, аферы с Medicaid, истории калифорнийских «мёртвых душ» в системе соцпомощи и хосписах – часть политического класса, прежде охотно позировавшая на фоне «гуманитарных» программ, начинает демонстрировать весьма узнаваемые модели поведения. Сначала – дистанцирование («мы ничего не знали», «речь об индивидуальных недобросовестных людях») или попытки перевести разговор в моральную плоскость («критиковать эти программы – значит ненавидеть нуждающихся»). Но параллельно с этим происходит тихая подготовка «путей отхода»: смена риторики, перекладывание ответственности на нижестоящих, внезапный интерес к «реформам прозрачности». То есть тот самый инстинкт Бендера и Воробьянинова в столице шахмат в Васюках: умонастроения и сам интеллектуальный воздух в клубе меняется, вот-вот могут начать бить – надо успеть…