Вадим Россман | Покоренная Франция или Культура отмены 2.0 à la française

Культура отмены дошла до цитадели Просвещения

Иллюстрация: скриншот из видео

 Идейно подкованные марксисты всегда стремились представить любые проявления девиантности, маргинальности и насилия как недостаточно отрефлексированные, неоперившиеся или не до конца оформившиеся манифестации классовой борьбы или борьбы за социальное признание. В этом заключается один из фундаментальных приёмов и уроков марксизма-ленинизма.

Верные этим заветам, левые интеллектуалы и сегодня представляют любые антизападные движения, сколь угодно варварские и брутальные, как имущественные конфликты на почве ресурсов и эксплуатации или социальные движения за ущемленные или урезанные права угнетенных.  Мировоззрение тех, кто отказывается считать вспышки мракобесия многообещающей искрой революции, объявляется ими крамольным или даже фашистским.

Джихадисты современной Европы великолепно усвоили этот левый урок и давно применяют его на практике.

С конца сентября французские лицеисты стали выходить на улицы, жалуясь на переполненные классы, нехватку учителей, аварийные здания и унизительную систему поступления Parcoursup. Однако этот «социальный конфликт» был мгновенно опровергнут самой «материей» происходящего. Школы поджигают, имущество громят, на учителей и персонал совершают нападения. Правительство уже сообщает о сотнях задержанных и десятках пострадавших.

Очевидно, что дело совсем не в крышах, столовых и зарплатах. Тот, кто хочет лучшей школы, не сжигает школьную библиотеку. Тот, кому не хватает учителей, не избивает их. Тот, кто хочет потушить пожар, не нападает на полицейских и не выводит из строя пожарную машину.

Дело тут и не в «традициях вольности», якобы укорененных во французском менталитете: ангажированные европейские перья либеральных изданий любят вспоминать, как бунты школяров сотрясали города еще со Средневековья. Да и участники современных погромов – совсем не бурсаки Гоголя, которые из-за полуголодной жизни устраивали набеги на лавки мещан, базарных торговок и крестьянские подворья. Природа этого бунта явно совершенно иная.

Настоящий конфликт лежит глубже и одновременно гораздо более на поверхности.  Происходящая вакханалия – это, конечно, не студенческая вольница и не бунт против плохих школ, а очередная фаза культуры отмены, которая давно вышла за пределы канселинга отдельных личностей и пришла по душу всей западной цивилизации как таковой.

От отмены слова к отмене Запада

Культура отмены начиналась сравнительно сдержанно. Её рекомендовали как инструмент справедливости: наказать публичное хамство, заставить сильных отвечать за свои слова, защитить слабых. Но у всякой моральной машины, построенной на исключении, нет естественного тормоза. Сначала людей отменяли за неудачную фразу. Затем стали отменять писателей, историков, памятники, национальных героев, колониальное прошлое, христианское наследие, традиционную семью, национальный суверенитет.  В Британии и США под культуру отмены попали отцы-основатели, авторы канонов, выдающиеся деятели политики и культуры – от Гомера и Аристотеля до Колумба, Гогена, Черчилля и Джоан Роулинг.

Теперь во всей Европе – и не случайно Париж тут стал первой ласточкой – отменяют не отдельные символы, а сам субъект. Не плохих «белых мужчин – расистов», а Запад как таковой: его историю, его право на границы, его светское государство, его полицию, его нацию, его идентичность.  Здесь речь уже давно не просто о борьбе с несправедливостью внутри западных обществ.

Текущие протесты во Франции дали этому процессу редкую по откровенности формулу. Язид Арифи, активист и бывший кандидат «Непокорённой Франции», особо не стесняясь, сформулировал задачи следующим образом: «Девестернизировать Францию – вот наш политический приоритет». По ходу он также призвал «способствовать падению западной цитадели изнутри» и объявил ислам «полноценной гранью французской идентичности в 2026 году». При этом секулярность в целом он описывает как «исламофобское программное обеспечение», которое необходимо полностью демонтировать.

Это не оговорка в частной беседе и не маргинальный памфлет. Это программа, произнесённая вслух человеком из политического окружения одной из главных левых сил страны. И она объясняет гораздо больше, чем все разговоры о переполненных классах и недофинансированных школах.

Франция – далеко не случайный выбор для бунта школяров. Это тщательно просчитанная мишень, ведь она остаётся одним из главных символов величия Запада. Цитадель Просвещения, родина энциклопедистов и Монтескье, создавшего политическую архитектуру современных демократий, колыбель концепции прав человека и первых конституций, а также центр притяжения и формирования самых эмблематичных художественных школ.  Протесты и демонстрации вандалов протекают буквально под сенью Пантеона, величественных соборов и непосредственно на знаменитых парижских бульварах, воспетых великими художниками и писателями Европы и Запада в целом.  Сокруши Францию – и откроется путь к демонтажу всей западной цивилизации.

Школа как мишень

Школа занимает в этом проекте особое место. Она не просто учит арифметике и французскому. Школа воспроизводит нацию: передаёт язык, историю, литературу, гражданские нормы, представление о преемственности поколений. Если ставишь задачей ослабить страну, вовсе не обязательно штурмовать Елисейский дворец. Достаточно убедить детей, что их страна изначально виновна, их предки – преступники, их язык – орудие господства, их полиция – аппарат репрессий, а их национальная идентичность –  устаревший предрассудок.

Именно поэтому мятеж лицеистов так удобен для идеологов девестернизации. Подросток требует учителя, кондиционеров и утепленную столовую. Идеолог требует разрушить «западную цитадель». Первый хочет реформы, второй – цивилизационной капитуляции. Но на улице они идут плечом к плечу, потому что их объединяет общая цель: дискредитировать существующий порядок.

Примечательно, что Меланшон и «Непокорённая Франция» не просто немедленно включились в движение или стали его вдохновителями. И не просто инфильтрировались в него извне.  Позиционируя себя всего лишь симпатизантами и попутчиками, они стали его координаторами и «коллективными организаторами».

Философ по образованию, бывший троцкист и великолепный оратор, Жан-Люк Меланшон поддержал требования школяров, назвал движение «весьма зрелым политически и профсоюзно», и предложил требовать избирательное право уже с 16 лет. Правительство утверждает, что протесты стали «манёвром LFI и её прокси из ультралевых», в то время как сама партия это отрицает. Формального руководства здесь, конечно, нет. Но есть безусловное участие в движении, поскольку многие его идеологи и глашатаи на улице просто давно вышли из школьного возраста.  Налицо взаимодополняемость и, по крайней мере, частичное совпадение интересов.  Подростки дают массовость и моральную неприкосновенность, радикальные активисты – символику и методы, деколониальные идеологи – язык, а политики – легитимацию.

В среде протестующих нет флагов Франции, и они не поют Марсельезу.  Главными символами протеста стали палестинские, сирийские и алжирские флаги, агрессивные антиполицейские лозунги и риторика «белой привилегии».  Протестующие поют песни, глорифицирующие террориста Мохаммеда Мера, убившего в 2012 году в Тулузе раввина и троих еврейских детей.  Присутствуют и граффити с его именем.  Как философ, Меланшон уже давно продвигает идею «креолизации» французского общества, заимствованную им у Эдуара Глиссана, мыслителя из карибской колонии Франции Мартиник, и адаптированную им под собственный политический проект.

Интересно отметить, что Маленшон в этих вопросах рвет с теми лидерами французского социализма, которых на словах прославляет.  Знаменитый французский социалист Жан Жорес, именем которого назвали множество улиц во Франции и в СССР, был одним из наиболее известных дрейфусаров.   Маленшон же  – скучный антисемит и анти-дрейфусар. Интеллектуальной преемственностью Меланшон связан скорее с Роже Гароди, который прошел уникальную эволюцию от видного теоретика Французской компартии (ФКП) до принятия ислама в 1982 году.  Впоследствии стал автором антисемитских книг и отрицал Холокост.  Лидеры большинства французских партий – от макронистов до правых – неоднократно отмечали, что Меланшон использует воинствующую «антисионистскую» истерию и антисемитизм в электоральных целях для привлечения голосов во вполне определенных пригородах Парижа.

Конечно, это не значит, что каждый подросток-лицеист в протестах разделяет идеи исламизма и программу девестернизации. Но это значит, что его подростковую психологию и бэкграунд научились использовать те, для кого школа – лишь таран против Франции.  То есть само название партии «Непокоренная Франция», конечно, вводит в заблуждение, так как оно скорее отсылает к Франции уже покоренной, ставя такую задачу.  Как принято, названия и смыслы здесь полностью перевернуты в соответствии с долгосрочной ориентацией на постмодернизм, который подрывает здесь обыденную буржуазную логику.

Кое-что из стратегии «Непокоренная Франция» буквально заимствуется у Хамас и террористических исламистских группировок – обмен идей идет во обоих направлениях.   Бросить в бой школяров, подставить их под дубинки полиции, спрятаться за ними, а потом спекулировать в медиа по поводу виктимизации детей.  Не удивительно, что движение чаще всего возглавляют юноши с мусульманскими именами, но на баррикады брошены также французские белокожие гавроши.  Инфантилизм французского юношества становится предметом эксплуатации.  Сюжет «избиения младенцев», вероятно, понадобился Меланшону для того, чтобы вдохнуть новую жизнь и встряхнуть изрядно пожухший нарратив про безбрежные репрессии гегемонов-расистов и бесчинства полиции на фоне невероятного подъема популярности у Национального Объединения Марин Ле Пен.

От жалобы к войне

Показательна эволюция лозунгов школяров. Вместо конкретных претензий к полиции и государству лозунги школяров быстро политизировались. «Полиция – враг народа» – уже не претензия, а своего рода метафизика. Полиция уже не может быть реформирована – она должна быть уничтожена как институт.

То же происходит и с концепцией нации. Не конкретные претензии к бюджету на образование, а «Франция – это колониальная крепость, которую надо разрушить изнутри». Не конкретные ссылки на нарушение свободы вероисповедания у мусульман, а «секулярная Франция должна быть демонтирована как система угнетения». Не «нужны учителя и ремонт», а «западная цивилизация не имеет права на будущее».

В этой оптике любое требование становится бесконечным. Если Запад изначально виновен, то вовсе недостаточно дать школам деньги, мигрантам – документы, а меньшинствам – защиту. Необходимо отменить саму основу, внутри которой эти требования формулируются и имеют смысл: нацию, право, историю, суверенитет, гражданскую идентичность. Культура отмены превращается в субкультуру бесконечной революции, где врагом всегда остаётся «система» и «гегемония».  Победа возможна только в том случае, если будут подорваны сами основы западной цивилизации.

Меланшон видит в мятеже лицеистов «отправную точку» для широкой политической мобилизации.  Ведь юношеская энергия разрушения для него не проблема, а ресурс.  Деколониальные идеологи видят в этой ситуации подтверждение своей интуиции о том, что цитадель западной цивилизации трещит по швам, должна быть морально дискредитирована и в конце концов разрушена.

Погром школ, имущества и учителей – это, конечно, не «издержки борьбы за образование». Это логическое следствие нарратива, в котором школа – не общий дом, а форпост враждебной системы. Если система враждебна, её институты можно жечь. Если нация виновна, её символы можно разрушать. Если Запад – цитадель, её можно осаждать изнутри петардами и коктейлями Молотова.

Вместо заключения: Чья революция?

Итак, хозяйственные вопросы не имеют отношения к сути происходящих событий.  Можно отремонтировать каждую протекающую крышу во Франции – и на следующий день всё равно услышать, что французская школа является инструментом «белого», «колониального» и «исламофобского» господства. Опыт увеличения финансирования образовательных институтов как во Франции, так и в США доказал: вливание средств лишь разжигает аппетиты профсоюзов и активистов, ведя к бесконечному вымогательству без какого-либо улучшения стандартов обучения.

Поэтому речь должна идти не о бюджетах, а о самом праве Франции на существование. О её праве иметь свою историю, свой язык, свои границы, свою светскую традицию (laïcité) и свою национальную идентичность. О праве школы учить детей не стыду за предков, а гражданским добродетелям, критическому мышлению и уважению к общему дому.

Девестернизация Франции – это не туманное будущее, которое наступит само собой. Это вполне осязаемый проект, который уже сегодня формулируют политические активисты, зачастую бесконечно далекие не только от высокой французской культуры, но от всякой культуры. И если Запад продолжит отвечать на каждый такой вызов новыми уступками, дежурными извинениями и автонекрофилией – ненавистью к собственной истории, – он получит не «социальную справедливость», а разруху, нищету и выжженное интеллектуальное пространство стран третьего мира. Пространство, в котором не останется ни Франции, ни Европы, ни Запада – только бесконечная война против морали и «западных ценностей». Запад пытаются отменить изнутри – руками детей, под аплодисменты взрослых, называющих это «освобождением» и благотворной «креолизацией».

События во Франции последней недели дают великолепный образчик хорошо выученных уроков. Прилежно учась у своих «братьев по оружию» – левых интеллектуалов – радикальные исламисты виртуозно освоили их привычный инструментарий. В результате банальные уличные погромы выдаются за форму классовой борьбы, религиозная нетерпимость облекается в одежды правозащитной деятельности, а тотальное отторжение моральных принципов западной цивилизации трактуется как отстаивание социальной справедливости. Ненависть к европейскому культурному укладу и пещерный антисемитизм сегодня цинично упаковываются в глянец борьбы против капитализма, колониализма и эксплуатации.

Подводя краткий итог, можно обратить внимание на три сценария управления хаосом. В первом случае деструктивный стихийный протест возникает сам по себе, и тогда левые силы пытаются перехватить его, чтобы направить в нужное им социальное русло. Во втором случае хаос конструируется искусственно: радикальные элиты используют наиболее невежественную и агрессивную часть населения как таран для сокрушения основ общества с целью его дальнейшего переформатирования. Однако сегодня во Франции разворачивается третий, самый опасный сценарий. Новая сила, которую левые доктринеры пытались использовать лишь как инструмент для разжигания пожара своей революции, сама перехватывает факел. Она зажигает свой собственный огонь – пожар исламской революции в одной из главных цитаделей Просвещения и западных ценностей.

Именно здесь обнажается главный трагический парадокс современной Франции. С конца 60-х французские интеллектуалы проявляли невероятную щепетильность и консерватизм в защите своего языка и культуры от любого американского влияния. Радетели лингвистической чистоты буквально бросили Академию на чистку французского лексикона.  Антиамериканизм и американофобия стали фирменным французским интеллектуальным стилем, в котором особенно отличились постмодернисты типа Жана Бодрияра, видевшие в США лишь общество потребления и симулякров (парадоксальным образом этот антиамериканизм потом буквально прописался в американских университетах).  Однако, пока они боролись за чистоту «острого галльского смысла» и строили баррикады против вульгарного американского влияния, и, в частности, культуры канселлинга, исламизм без шума проник с левого фланга.

На фоне того, что разворачивается во Франции сегодня, американский «вок-культуризм» выглядит не более чем репетицией, блеклым симулякром настоящей катастрофы.  Сегодня реальная «отмена» Франции пишется не в американских университетах, а на французских улицах, и она захватила не только левые умы. Если американские вокисты довольствовались «чистками» Гомера и Аристотеля из библиотек, то проект французского социализма с исламской спецификой а-ля Меланшон («исламо-гошизм») идет гораздо дальше. Под прикрытием «Новой Франции» эта утопия тотальной «креолизации» стремится ни к чему иному, как к окончательному разрыву не только с американским, но и прежде всего с европейским наследием.

Это уже не просто цензура – это методичное стирание западной культуры и исторической культурной идентичности.  Быть может, это и есть то, что можно назвать la «Cancel Culture» à la française.