Вадим Россман | Неопознанный архипелаг террора: исламизм и левые фигуры умолчания

Почему массовое насилие исламистов объясняют нефтью, климатом и колониализмом.

На Западе о массовых репрессиях в СССР было известно задолго до XX съезда КПСС. Но значительная часть левых – особенно просоветские круги – преуменьшала, оправдывала или ставила под сомнение сведения о терроре и лагерях. После секретного доклада Хрущёва в 1956 году, а затем советского вторжения в Чехословакию в 1968-м полностью отрицать масштаб репрессий стало значительно труднее.

Не удивительно, что левые круги во многих европейских странах также в штыки встретили Архипелаг ГУЛАГ, опубликованный по-русски в Париже в 1973 году и переведенный на основные европейские языки в 1974. Во Франции и Италии часть коммунистов и левых интеллектуалов называли Солженицына «правым ретроградом» и крайне реакционным автором, а его связку сталинизма с ранним большевизмом и марксизмом рассматривали как идеологически неприемлемую. Властитель интеллигентских дум Жан-Поль Сартр, например, отзывался о Солженицыне как о крайне «опасном типе» (un élément dangereux).

Когда масштабы репрессий подтвердились и возможность полностью отрицать террор исчезла, многие левые постарались возложить основную вину на Сталина, а не на советскую систему в целом и продолжали трактовать репрессии как «искажения социализма» или «перегибы на местах», не относящиеся к самой сути коммунистической идеологии.  В некоторых случаях они пытались списать террор на временных попутчиков типа эсеров или анархистов (впрочем, уже Ленин и советские вожди периодически списывали «перегибы» на партийные уклоны или «детские болезни левизны в коммунизме»). Так массовый голод в 30-е годы помимо «перегибов» пытались приписать неурожаям и преувеличениям врагов советской власти.

Ту же самую процедуру умолчания левые интеллектуалы пытаются проделать и сегодня, но уже с идеологией исламизма, пытаясь преуменьшить, не заметить или объяснить террор причинами самого материалистического характера. Массовые убийства джихадистами они представляют либо результатом деятельности маргинальных сект заблудившихся сектантов, потерявших связь с «настоящим исламом», либо результатом чисто материальных причин – «ресурсных конфликтов», борьбой за землю или даже климатическими изменениями.

Именно поэтому покровом молчания, недоговорок и самых неправдоподобных объяснений покрыты даже самые масштабные и чудовищные преступления, в которых исламистская, панисламистская или джихадистская мобилизация играла важную, а иногда определяющую роль. Буквально многомиллионные геноцидальные преступления объявляются вызванными экономическими причинами. Иногда их пытаются назвать «забытыми геноцидами», хотя они банально остаются неизвестными даже большинству западных интеллигентов.

Достаточно назвать геноцид в Бангладеш, осуществленный Пакистаном в 1971 году и унесший жизни не менее двух миллионов бенгальцев.¹ Геноцид в Биафре в Нигерии (1966), в ходе которого были уничтожены или убиты голодом до двух миллионов христиан-ибу. Массовые преступления, преследования и порабощение населения христианского и анимистского Юга в ходе второй гражданской войны в Южном Судане (1983–2005) – около 2 миллионов убитых. Геноцид христианских меньшинств в Османской империи остается не вполне осмысленным. Жертвами исламистов стали сотни тысяч жителей Сирии, Ирака, Ирана, Алжира («черное десятилетие»), Нигерии, Сомали и множества других стран, включая страны Сахела. Халифатское движение в Индии в 1919–1921 годах и малабарское восстание на юге Индии унесло жизни десятков тысяч индуистов и привело к уничтожению тысячи индуистских храмов.

Всем этим геноцидам нередко даются односторонние «просвещенные» объяснения, которые представляют их как современные конфликты за территории, целостность страны или банальные этнические столкновения. Не вдаваясь в детали, мы коротко обсудим лишь некоторые прогрессистские объяснения, которые неизменно пытаются затушевать реальные причинно-следственные связи и объяснить изуверские преступления, не религией, а отсылками к чисто материалистическим факторам. Заметим в скобках, что никто не отрицает реальности и значимости последних.

Десятилетиями прогрессистские идеологи не просто затушевывают или релятивизируют злодеяния джихадистов, но и пытаются выдавать совершивших их за лидеров национально-освободительных движений, жертв колониализма и особой циничной алчности западной цивилизации. Впрочем, сегодня более продвинутые левые неомарксисты стали отстаивать идею о преимущественно «ресурсном» характере конфликтов на Ближнем Востоке. При этом гекатомбы трупов стали интерпретироваться как нечто не имеющее отношения, собственно, к политическому исламу и идеологиям, которые его вскормили. Более того сами сецессии и сепаратистские движения нередко интерпретируются как просто следствия «ресурсных конфликтов».

Черное золото: Нефтяное алиби

Нефть стала навязчивой осью прогрессивистского рассказа о Ближнем Востоке: через неё объясняют войны, диктатуры и трагедии, нередко оставляя в тени буквально все внутренние причины. Поэтому главным объяснительным принципом дискуссий о регионе становится не его культурные особенности, а нефтяные богатства и контроль над недрами. В соответствии с этим механическим неомарксистским подходом конкретный ресурс дает ключ к пониманию региона: золото, серебро и каучук – Латинской Америки, алмазы – Африки, специи – Индии, чай и шелк – Китая, а нефти – Ближнего Востока. Подобно тому как жажда золота толкала империалистов к овладению Латинской Америкой, неутолимый аппетит к нефти толкал их ко все новым преступлениям на магометанском Востоке. Именно нефть, по этой версии, заставляет «жадных империалистов» Запада непрерывно вмешиваться в дела региона.

При этом нефть, персонифицированная Западом, была объявлена главным злом и корнем всех бед. Воинствующий ислам, который буквально парализовал развитие одного из самых креативных и культурно разнообразных мировых регионов, предстает в этом контексте лишь как побочный продукт и ответ на экспансионизм Запада. Отсылки к нефти и объяснения через нее во многих, казалось бы, аналитических статьях носят буквально маниакальный характер. Нефтецентристам присущ своеобразный петро-фетишизм и петро-фатализм, которые порождают целый словарь псевдонаучных терминов: «петро-конфликт», «петро-диалог», «петро-долларовая война», «петро-агрессия», «нефтяная геополитика».²

Известная формула Александра Дюма cherchez la femme заменяется новой: «если хочешь понять конфликт – cherchez le pétrole. При этом, как мы увидим ниже, полученные объяснения через отсылку к нефти весьма неуклюжи и часто лишены минимального правдоподобия.

Поскольку религия мыслится прогрессивистами всего лишь как превращенная форма классовых конфликтов, диалектически перетекающих в новые формы, вера в грядущий халифат как в движущую силу, которая одушевляет динамику насилия на Ближнем Востоке, представляется им по меньшей мере наивной. Носители идей о мир-системных отношениях верят в то, что это лишь мистифицированные объяснения борьбы за ресурсы, которые центр стремится выкачать из «периферии». За всякой идеологической мишурой, – скажем, программами джихада – марксисты всегда призывали видеть какой-нибудь шкурный интерес.

Подобно тому как поборники классового подхода интерпретировали красный террор как реакцию на эксплуатацию или на террор белых, более возвышенные ресурсные неомарксисты представляют зверства исламистов как отзеркаленную реакцию на насилие со стороны белых колонизаторов. При этом хорошо известный исламский супрематизм и имперская экспансия объясняются ими просто как «перегибы» или даже просто преувеличения тех, кто по-прежнему живет белыми или «ориенталистскими» предрассудками.

Ниже мы обратимся к нескольким «ресурсным» интерпретациям геноцидов и массовых убийств, чтобы наглядно показать устройство подобных объяснений.

Зверства исламистов в Синджаре: нефтяное алиби

Очень яркий пример среди множества – объяснение захвата исламистами ИГИЛ Синджара на севере Ирака и зверств учиненных там над езидами.

Захват Синджара нередко объяснялся в либеральных медиа как попытка взятия под контроль территорий для более эффективного доступа к нефти. Для ИГИЛ, безусловно, были важны транспортные коридоры и давление на Курдистан, так как нефть входила в более широкий контекст его военной экономики. В 2014–2015 годах группировка действительно контролировала нефтяные активы в восточной Сирии и часть объектов в Ираке. Нефть была одним из важнейших источников их доходов, наряду с конфискациями, налогами, вымогательством и контрабандой. Контроль над инфраструктурой – дамбами, нефтяными полями и нпз – между сирийской Раккой и иракским Мосулом и близость к нефтеносным районам вокруг Киркука безусловно были важны, так как облегчал перемещение бойцов и снабжения.

Тем не менее «ресурсные» соображение никак не объясняют почему езидов систематически убивали, принуждали к обращению в ислам, похищали и обращали женщин и детей в сексуальное рабство.

Как позже признала комиссия ООН, в действительности езиды и были основной целью нападения на Синджар. Езидских мужчин и мальчиков ставили перед выбором – принудительного обращения в ислам или смерти. Для боевиков ИГИЛ убийства, садистические издевательства и сексуальное надругательство над захваченными езидами были нередко важнее нефти и финансов.

Война и «голод» в Газе как главный источник радикализации

В 2024 году The Economist опубликовал статью с характерно несуразным подзаголовком «Радикализировала ли война в Газе молодых палестинцев?» Под «войной в Газе», конечно, имелось ввиду противостояние Израиля преступлениям Хамас и, разумеется, ответ на поставленный в заголовке вопрос был положительным. «Война в Газе» якобы крайне радикализовала палестинцев.³

Вопрос, вынесенный в заголовок, предполагал, что чудовищные преступления 7 октября еще не были свидетельствами крайней радикализации. «Радикализация» с точки зрения редакторов британского еженедельника, вероятно, может быть и всегда бывает результатом исключительно материальных обстоятельств, а именно войны и состояния голода (именно так, нисколько не стесняясь, описывали прогрессивные журналисты ситуацию со снабжением в Газе). Идеология исламизма, шахедизма и развязная человеконенавистническая пропаганда, которая с раннего детства проводится как в Газе, так и в Палестинской автономии, не признавалась и не признается прогрессистами возможной причиной радикализации молодого палестинского «мирного населения». Как не признается за таковую и сама левая антиизраильская риторика, огромный и непропорциональный вклад в которую вносят именно левые медиа.

Стоит отметить, что знаменитый Хевронский погром 1929 года, который произошел задолго до создания государства Израиль, продемонстрировал ничуть не меньший уровень радикализации, хотя в Хевроне арабы явно не голодали и там точно не было сил обороны Израиля. Задавал ли The Economist вопросы истоках «радикализации» относительно изуверских казней ИГИЛ в Сирии и Ираке, включая сожжение живьем в клетке, распятие на кресте, массовое обезглавливание иноверцев и вероотступников? Никто еще не пытался объяснить предельную радикализацию нацистов действиями Красной Армии или бомбардировками Великобританией Гамбурга в 1943. Наверняка даже «Экономист» нашел бы подобные объяснения абсурдными. Но в случае террора против Израиля – таково стандартное объяснение.

Непроговоренная предпосылка прогрессивных журналистов состоит в том, что главным моментом арабо-израильского конфликта является «ресурсный» вопрос о земле. Тем не менее переговоры и реальный опыт давно убедительно показали, что «земля» в мировоззрении исламистов, которое представляет Хамас как и другие палестинские группировки, понимается отнюдь не как ресурс и не как экзистенциальный элемент национального строительства, а как нечто религиозное: принадлежащее к «дар аль-ислам» («обители ислама»). Любая «земля», еще не подчиненная исламу, автоматически объявляется ими «обителью войны.»

Неизменным ориентиром всех «экономистов» оказываются материальные обстоятельства, в том числе лишения, которые служат левым журналистам глубинным объяснением «перегибов» исламского террора. При этом сама идеология всегда оказывается производным и лишь второстепенными идейным симптомом. Тем не менее, как хорошо известно даже просто наблюдательным людям, сами по себе бедность и «оккупация» не порождают автоматически массовые убийства, захват заложников, теракты и сакрализованное насилие.

Четыре крупнейших геноцида XX века и один их неучтенный мотив

Рассмотрим четыре крупнейшие массовые катастрофы и геноцидальные кампании второй половины XX века с точки зрения количества жертв – геноцид в Бангладеш, геноцид в Биафре, суданский геноцид, а также тройной геноцид, осуществленный Османской империей – армянский, греческий и ассирийский. Во всех четырех случаях их движущей силой и главными триггером прогрессивисты назвали сепаратизм и борьбу за ресурсы. Не отрицая мотива «борьбы с сепаратизмом» и важности ресурсов, необходимо признать, однако, что во всех перечисленных случаях роль джихадизма и исламистской идеологии была чрезвычайно высокой, если не решающей.

Геноцид в Бангладеш

В Бангладеш («Восточном Пакистане») в 1971 году пакистанская армия и союзные ей формирования совершили массовые преступления против бенгальцев, сторонников независимости и особенно индуистов. Международная комиссия юристов ещё в 1972 году пришла к выводу, что кампания включала массовое убийство гражданских лиц, попытку уничтожить или изгнать значительную часть индуистского населения, пытки, изнасилования и разрушение населённых пунктов.

Стандартное объяснение включало в себя необходимость подавления движения за независимость и борьбу за ресурсы. Бангладеш считался кошельком и важнейшим источником валютной выручки для Пакистана, будучи главным поставщиком джута – особого волокна, используемого для канатов и текстиля – и крупным поставщиком чая на мировые рынки.

Однако, объяснение через исламистский экстремизм кажется никак не менее существенным.

Пакистанские военные и их союзники нередко отождествляли «индуиста», «бенгальца», «индийского агента» и сторонника независимости. Именно поэтому индуистские общины подвергались особенно зверскому насилию. Более того, пакистанцы считали бенгальцев в целом «неполноценными» мусульманами, слишком близкими к индусской культуре, «женоподобными» и ненадёжными. Это расово-культурное супрематистское отношение четко фиксировалось в высказываниях пакистанских офицеров и политиков. Кроме того, бенгальский национализм стандартно трактовался как «индусско-индийский заговор». Индусы при этом становились приоритетной целью: их больше всех убивали, изгоняли и грабили. Солдаты проверяли обрезание, требовали читать мусульманские молитвы, чтобы отделить «своих» от «чужих». Сотни тысяч женщин и девочек были изнасилованы.

Фанатичная религиозная ненависть здесь, безусловно, взаимодействовала с военной контр-повстанческой политикой и пакистанским государственным национализмом.

Примечательно, что пакистанская армия действовала при деятельной поддержке местных исламистских коллаборационистских формирований. Джихадистская организация Джамаат-и-Ислами (Jamaat-e-Islami) и её студенческое крыло Islami Chhatra Sangha, а также другие исламистские группы совершали массовые убийства бенгальцев, особенно индуистов и интеллигенции, составляли списки жертв и оправдывали насилие необходимостью сохранить «исламское единство».

Биафра: Геноцид в Нигерии

Геноцид в Биафре (1966–1971), унесшей жизни более 2 миллионов игбо, тоже стандартно объясняется подавлением борьбы за независимость и конкуренцией за ресурсы. В тот период Биафра включала в себя большую часть нефтеносных районов Нигерской дельты, главный источник богатства Нигерии.

Погромы против игбо, народа Биафры, начались в северных городах Нигерии и были массовыми. Число погибших только в 1966 году было примерно 30 000, причём жертвами народ игбо становился именно как народ христианский. Политическая элита и многие участники северных погромов происходили преимущественно из мусульманских сообществ хауса-фулани. Есть свидетельства того, что по крайней мере значительная часть погромщиков считала убийство неверных своим религиозным долгом.

Заметное место занимала риторика священной войны с кяфирами: погромщики выкрикивали вполне исламистские лозунги («Неверные!») и «Allahu Akbar», ничего не имеющие общего с лозунгами национального единства. На радио Кадуны до и во время событий транслировались материалы, связанные с историей джихада и речами северных лидеров, которые выступали за полную исламизацию страны и апеллировали к идее восстановления халифата Сокото, существовавшего на севере Нигерии в XIX веке. Погромы игбо сопровождались массовыми изнасилованиями и принудительными браками. Даже после капитуляции Биафры грабежи и изнасилования христиан игбо федеральными военнослужащими продолжались.

Примечательно, христиане игбо были вынуждены бежать из больших городов севера и только после этого бегства они стали требовать независимости для обеспечения своей безопасности и свободы вероисповедания. Именно погромы исламистов стали толчком к провозглашению Биафры, а вовсе не попытки приватизировать нефть.

Серия геноцидов в Судане

Вторая гражданская война в Судане (1983–2005), унесшая жизни 2 миллиона и лишившей крова 4 миллионов суданцев, также имела ресурсную подоплеку и была инспирирован исламистами.⁴ При этом либеральные журналисты и интеллектуалы представляли открытие и освоение нефти в южных районах как главную причину агрессии центральной власти, сосредоточившись в своих репортажах на экспортных маршрутах и контролем над инфраструктурой.

Однако, режим Башира и «Национальный исламский фронт» Хасана ат-Тураби прямо объявляли войну против Юга в ходе двух гражданских войн джихадом. Северные режимы проводили открытую политику исламизации страны, включая и акцентируя христианский Юг. Практиковались принудительное обращение в ислам в «лагерях мира», обращение южан в рабов, уничтожение церквей, запрет на христианские религиозные практики. Для значительной части северной элиты и мобилизованных ополченцев это была именно война за исламское государство. Безусловно, присутствовал и расовый фактор: порабощение арабами «чёрных» африканцев – нуэров и динка. При этом именно ислам давал идеологическое оправдание и инструмент мобилизации.

Тройной геноцид в Османской империи

Геноцид армян в Османской империи, безусловно, не относится к числу малоизвестных геноцидов. Тем не менее, ассоциированные с ним геноцид ассирийцев (Сайфо), геноциды малоазийских и понтийских греков (1913–1923) гораздо менее известны.⁵ Их интерпретация как прежде всего этнических чисток тоже весьма проблематична.

Действительно все три геноцида имели среди прочего и экономическую подоплеку. Армяне и греки по некоторым оценкам контролировали 90 процентов экономики империи: армяне – банковский сектор, а греки – большую часть морской торговли. Самые плодородные акры земли в самых развитых частях страны были также населены этими народами и ассирийцами. Устранение этих народов из экономической жизни стало важной задачей Турции в эпоху этнически-ориентированного национального строительства. Ведущую роль играл радикальный младотурецкий этнонационализм, связанный с проектом демографической инженерии. Речь шла о политике депортаций, убийств и преследований, проводившейся в условиях войны и распада империи. Однако характер расправ над армянами, греками и ассирийцами не оставляет сомнений в том, что это не был просто локальный этнический конфликт или конфликт по поводу ресурсов. Геноцидальные кампании были этнонационалистическими и государственными по организации, но имели важное религиозное измерение и активно использовали исламскую мобилизацию.

Исламская риторика, институты и противопоставление «гяурам» (gavur)не просто помогали отделять христианские общины как подозрительные и якобы нелояльные. Она позволяла мобилизовать местное магометанское население для строительства государства с мусульманской гегемонией, оправдывать конфискации, депортации, насилие и принудительные обращения в ислам. И, конечно, представлять армян, ассирийцев и греков как внутреннюю угрозу военного времени.

Жертвы определялись прежде всего как «неверные» христиане. В ноябре 1914 года был объявлен джихад, который распространялся не только на внешних врагов, но и на врагов внутренних. Местные мусульманские толпы, курды, черкесы и часть духовенства активно участвовали в убийствах, нередко с откровенными джихадистскими призывами и позывными. Весьма характерно, что обращение в ислам нередко спасало жизнь, особенно женщин и детей. Историки, в том числе Бенни Моррис и Дрор Зееви в книге «Тридцатилетний геноцид», подчёркивают, что исламская мотивация геноцида была значительной именно у рядовых участников. Важно подчеркнуть, что геноцид младотюрков носил преемственный характер по отношению к панисламистской политике и исламистским погромам армян во времена султана Абдул Хамида II (1894–1896), в ходе которых погибло около 300 000 армян. В связи с чем в вышеупомянутой книги этот тройственный геноцид обозначен как «З0-летний геноцид» анатолийских христиан.⁶

Кампании массового насилия в трех приведенных случаях никак не сводились к стихийным межэтническим столкновениям, борьбе за территории и ресурсы. Они не могли быть объяснены только условиями первой мировой войны. В каждом случае вооружённые силы использовали религиозные различия для выявления, изоляции и уничтожения либо изгнания целевых групп неверных. Исламская риторика и противопоставление мусульман кяфирам нередко служили важным средством мобилизации и оправдания насилия, хотя конкретные идеологические и политические цели конечно могли различаться.Климатическое алиби

Последние годы «прогрессисты» и международные организации решили подновить нефтяной нарратив и, так сказать, осовременить его, заменив на «климатический». Ведь во многих случаях никакой нефти не было даже поблизости от зон конфликта. В этих случаях левые интеллектуалы и журналисты прибегают к еще более неуклюжему и малоправдоподобному объяснению массовых убийств: насилие исламистов при этом получает новое весьма модное название «эко-насилие». Вновь возникшее псевдонаучное наименование «farmer-herder conflict driven by climate change» позволяет полностью купировать невежливое упоминание религии и переназвать войну с неверными.

Целиком этот нарратив звучит так. Из-за опустынивания и изменения климата на севере Сахеля пастбища фулани (мусульманских скотоводов) высыхают. Скотоводы вынуждены двигаться на юг, в зоны, где живут оседлые земледельцы (в основном христиане). В результате возникает конкуренция за землю и воду и насилие становится естественным результатом этого движения. При этом религиозный фактор либо полностью отрицается, либо объявляется вторичным («конфликт маскируется религиозной риторикой»).

Конкуренция за пастбища в Нигерии

В контексте этой «инновации» прогрессисты представляют убийства христиан в Нигерии – особенно в Middle Belt – как следствие изменения климата. На севере Нигерии, где исламисты десятилетиями убивают христиан, нет никакой нефти и никогда не было. Поэтому ресурсом, который теперь призван объяснить насилие, стала «конкуренция за пастбища».

Исламисты убивают священников и «сжигают всех заживо, включая младенцев в возрасте трех и пяти месяцев». Нападающие используют при этом недвусмысленно джихадистскую риторику. В резолюции Европейского парламента за 2024 год приводятся оценки, согласно которым с 2009 года в Нигерии было убито 52 000 христиан, а также разрушено 18 000 церквей и 2 200 христианских школ. Епископ описывает это как «просчитанную стратегию исламизации».

Мусульманские скотоводы представляются при этом как жертвы климата и структурного неравенства, а не субъектами идеологически мотивированного насилия. Христиане при этом теряют статус преследуемой религиозной группы.

Исламистская организация Боко Харам апеллирует к памяти о халифате Сокото, существовавшим в начале XIX века на Севере Нигерии и в Сахеле. Она представляет собственный проект как возрождение исламского политического порядка, якобы уничтоженного колониализмом. Идеология халифата при этом ставит своей задачей делегитимацию любого суверенного национального государства.

Примечательно, что Боко Харам не столько пытается буквально восстановить исторический халифат Сокото в его прежнем виде, сколько использует его как символ и источник легитимности для собственного проекта исламистского государства или «халифата» в северной Нигерии. Цель группировки – насильственно заменить светское нигерийское государство порядком, основанным на её радикальном понимании шариата.

Гражданская война в Сирии как результат борьбы за ресурсы

Сходным образом климатический нарратив также широко привлекался для объяснения гражданской войны в Сирии и сопутствующих вероломных убийств христиан, друзов, алавитов и курдов в Сирии. Цепочка событий, объясняющая зверства игиловцев, выглядит примерно так. К гражданской войне в Сирии якобы привело потепление климата и засуха 2006 года, которые якобы подорвали сельское хозяйство, что привело к миграциям сельского населения в города, а впоследствии к массовым протестам с последующим подъёмом ИГИЛ и его зверствам. Эту «концептуальную рамку» публично поддерживали некоторые западные политики, в том числе Барак Обама и Джон Керри. Очевидно, что в качестве объяснения исламистских преступлений она крайне неубедительна.

По сути, климатический нарратив выполняет ту же функцию, что и «нефтяной»: он позволяет левым и части международного сообщества избегать разговора о роли исламизма и религиозного насилия.

Нарратив об изменении климата снимает ответственность с тех, кто совершает преступления, и сводит рассказ к «объективным» природным процессам. При этом он великолепно вписывается в материалистическую ресурсную схему. Как и в случае с нефтью на Ближнем Востоке, конфликт объясняется через ресурсы и экологию, а не через идеи, религию и политическую теологию. Ведь обвинять «климат» гораздо удобнее, чем указывать на откровенно изуверский фанатично-религиозный характер значительной части преступлений, который включал в себя сожжение церквей, убийства священников, насильственное обращение в ислам, принудительные беременности, уничтожение сельскохозяйственных угодий и изгнание целых общин из их деревень и населенных пунктов.

Феномен «незамеченных» геноцидов: конъюнктура международного правосудия

Необходимо подчеркнуть, что разобранные нами крупнейшие массовые преступления XX века, в которых были зверски убиты миллионы гражданских людей, включая женщин и детей, во многом инспирированные джихадистами – включая Бангладеш 1971 года, Биафру, множественные геноциды в Судане – не получили формального признания в рамках ООН. В отличие, скажем, от всем хорошо известной резни в Сребренице, где было убито 8372 взрослых боснийских мусульман. В суданском случае международные институты работали только с Дарфуром, то есть преступлениями совершенными уже в 2003 году. Совбез передал ситуацию в МУС. Однако единая квалификация даже Второй гражданской войны в Судане как геноцида на уровне ООН удивительным образом не была достигнута. Весьма примечательно, что «наличие геноцидального замысла» ни в одном из этих случаев судам ООН по каким-то причинам установить не удалось.

На сегодняшний день геноцид армян официально признан чуть более чем 30 государствами. Сейфо – геноцид ассирийцев, сирийцев, арамеев и халдеев Османской империи – признан значительно меньшим, но растущим кругом парламентов и государств, включая Швецию, Армению, Нидерланды, Австрию и Германию. Совсем недавно его признали также Франция и Кипр. Признание геноцида греков остаётся еще более маргинальным: чаще признаётся только геноцид понтийских греков, а не единая кампания против всех греческих общин Османской империи и тем более не религиозный характер преступлений.

Классификация событий в Бангладеш, Биафре и Судане как «гражданских войн», «ресурсных конфликтов» и «противоборств сепаратизму» позволили затушевать геноцидальный характер массовых, в том числе и явно религиозно мотивированных убийств, представив их просто как побочные эффекты и «перегибы».

Тем не менее многие из самых щепетильных государств, не увидевших геноцидального замысла в преступлениях исламистов, с огромным энтузиазмом подхватили инициативу ЮАР и Катар признания сопротивления исламистской агрессии и террору Хамаса 7 октября «геноцидом в Газе».

Ресурсное проклятие левой идеологии

«Ресурсное проклятие» – это проклятие, которое нависло не только над державами, владеющими дармовой нефтью или другими ресурсами. Это проклятие, которое нависло над теми исследователями, которые буквально сидят на нефтяной игле и неизменно вытаскивают из рукава неомарксистское псевдонаучное ресурсное объяснение всех событий. При всем разыгрываемом идеализме одной из их главных аксиом стал экономический редукционизм – представление о том, что все вопросы должны быть объяснены битвой за сырье и экономическим интересом.

У первых метафизиков были четыре первоэлемента, которые должны были объяснить всю сложность и многообразие мира – огонь, вода, воздух и земля. Подобно первым метафизикам современные неомарксисты объясняют все общественные метаморфозы через нефть, золото, алмазы и землю. Из факторов производства они превращаются у них в буквально метафизические сущности.

В качестве одной из слабостей классической политэкономии обычно называют гипотезу рационального человека, лежащая в ее основе. Неомарксизм удваивает ставки и доводит гипотезу рационального человека до абсурда, ибо никакие ресурсы не могут объяснить человеконенавистнические идеологии типа исламизма – как не могут они объяснить и антисемитизм. Вопреки Марксу они далеко не всегда вытекают из экономических обстоятельств.

Экономический редукционизм лишает зло всякой субъектности и превращает людей в стихийные силы истории будь то исламизм или угнетенный мировой пролетариат. По сути эта идеология, базирующаяся на мистике нефти и мистика климата, банально оправдывает преступления и массовые убийства, пытаясь выдать их чуть ли не за природный детерминизм и отказывая в обьяснительной силе идеологиям, религиям и соображениям национального строительства.⁷

Нацистский геноцид евреев никогда не пытались объяснять преимущественно интересами конфискации еврейского имущества, хотя экономический мотив также присутствовал и, безусловно, был одним из существенных соображений в идеологии нацизма. Однако, никому не приходит в голову сводить нацистский антисемитизм к экономическому мотиву. Тем не менее материалистическая трактовка джихадизма, который приводит не только к миллионам жертв среди «неверных», но к повседневной внутриисламской тирании, давно стала общим местом, несмотря на его крайнюю ущербность и искусственность.

Архипелаг Джихад: вместо заключения

Cегодня не существует книги о жертвах джихадистов, сопоставимой с Архипелагом ГУЛАГ в отношении жертв коммунизма в СССР. Есть, однако, несколько книг, которые в разных аспектах, в какой-то степени восполняют этот пробел.

Книжная эпопея историка Раймонда Ибрагима – прежде всего «История джихада» и «Меч и ятаган: Четырнадцать веков противостояния ислама и Запада» – показывает «длинную» преемственность между современным исламистскими движениями и историческим исламом. Свидетельства Хабед Абдель Самада в книге «Исламский фашизм» указывают на прямые параллели между исламизмом и нацизмом – культ силы, ненависть к инакомыслию, тотальный контроль, антисемитизм. Аян Хисри Али в трилогии «Неверная», «Еретик» и «Угроза исламского призыва» показывает через личное свидетельство повседневные ужасы исламисткой идеологии в Сомали. В каком-то смысле ее повествование сродни голосу антисоветского диссидента. Рассказ египетского и британского независимой иccледовательницы Бат Йеор о системе «дхимми» в исламской праве – о статусе христиан и евреев – дает своего рода анатомический атлас исламских обществ, сопоставимый с анатомизацией советского общества Солженицыным.⁸

Книги Эндрю Бостома ближе всего к Солженицыну своим методом: он собрал корпус источников о джихаде, порабощении, статусе иноверцев и религиозно санкционированным насилии, сосредоточившись на создании своего рода документального обвинения (Legacy of Jihad, 2005).

Все вышеперечисленные авторы, конечно, был немедленно причислены прогрессистами к «опасным типам» и «реакционерам». Ни одна из их книг, однако, не произвела глобального культурного взрыва сопоставимого с Архипелагом. Ни одна из них не собрала в единую панораму современную географию джихадистского насилия – от Ближнего Востока до Сахеля, от Афганистана до Нигерии, от преследования христиан и езидов, зороастрийцев и бахаев, до убийства мусульман, не согласных с исламистской версией ислама.

Хорошо понятны некоторые привходящие причины: страх перед обвинениями в «исламофобии», активное сопротивление в академической и медийной среде, газлайтинг. Однако, есть причины, которые гораздо более фундаментальны.

Александр Солженицын создал не только хронику сталинских репрессий, но и своего рода памятник жертвам ГУЛАГа. Его «архипелаг» состоял из множества разнесённых по огромному пространству «островов» – лагерей, тюрем, пересыльных пунктов, мест ссылки, этапов и караванов заключённых. Эта система была удалена от повседневной жизни большинства советских граждан, скрыта в северных лесах, тундре, Сибири и на Колыме, но не была безличной или бесхозной. Она имела единое государственное управление, ведомственную иерархию, документацию, начальников и исполнителей. После появления Архипелага ГУЛАГ вопрос об атрибуции вины, по крайней мере в главном, уже не стоял: речь шла о жертвах коммунистического режима и о преступлениях советского государства.

У джихадистского архипелага также есть свои узлы и маршруты: подпольные мечети и медресе, тюрьмы и лагеря подготовки, каналы вербовки и финансирования, контрабандные коридоры, военные сети и цифровые площадки пропаганды. Однако он не имеет одной столицы, единого ведомства или централизованной бюрократии. Его «острова» находятся в разных государствах, могут враждовать друг с другом, менять названия, присягать разным лидерам и распадаться на фракции. Имена исполнителей всегда разные. И всё же эта рассеянная система узнаваема: её связывают общий язык насилия, воспроизводящийся образ врага, культ мученичества, практика такфира и сакрализация убийства. При этом жертвы Архипелага Джихад, безусловно, не сводятся к жертвам описанных крупномасштабных геноцидов. Это жертвы гендерного апартеида, убийств чести, повседневно-бытовой педофилии, казней вероотступников. Этот мир постоянно втягивает в себя людей из «материковой» жизни и выходит за пределы регионов своего происхождения, проникая через проповедь, миграционные и семейные связи, военные сети, тюрьмы, интернет и финансирование в Европу, Россию, Индию, Китай и Соединённые Штаты.

Именно поэтому её жертвы так редко воспринимаются как части одной единой истории. Они принадлежат к разным странам, народам и религиозным общинам. Их трагедии растворяются в разнородных рубриках. Одних прогрессивные медиа и академики относят к жертвам «межэтнических конфликтов», других – к потерям гражданской войны, третьих – к числу пострадавших от сепаратизма, борьбы за нефть, землю или вовсе делают их жертвами перемен климата.

Так географическая распылённость преступлений превращается в раздробленность памяти. У ГУЛАГа был единый мартиролог – хотя бы потенциально, выстраиваемый из архивов, ведомств и свидетельств. Джихадистскому архипелагу такой мартиролог ещё только предстоит создать – не потому, что его жертв меньше или они менее реальны.

Имена жертв джихадистского насилия рассеяны между десятками стран, войн, имен террористических организаций и объяснительных схем. Их общий скорбный мартиролог ещё только предстоит написать.

Примечания.

1. Различные оценки количества жертв обсуждаемых геноцидальных конфликтов приводятся в таблице в конце текста статьи.

2. К числу историй Ближнего Востока, написанных в нефтецентрической парадигме, можно отнести, например, книгу Дэвида Фромкина A Peace to End All Peace и книгу Джеймса Гелвина (James L. Gelvin) The Modern Middle East: A History. В центре интересов Фромкина – нефть, имперские интересы и закулисная дипломатия. В книге речь идет о том, как Британия после первой мировой войны конструирует Ближний Восток на основе нефтяных интересов. Гелвин также объясняет современную ближневосточную историю через колониализм, мировую капиталистическую систему, нефть и вмешательство западных держав. Нефтяные интересы в обоих случаях служат золотым ключиком для понимания всех проблем.

3. The Economist. Has the war in Gaza radicalised young Palestinians? Oct. 3, 2024.

4. В эти цифры не включаются жертвы первой гражданской войны в Судане (1955–1972), жертвы геноцида в Дарфуре (2004) и текущие геноцидальные кампании RSF и союзных милиций против неарабских общин. Оценки убитых в этих конфликтах – от 500 тысяч до миллиона человек (первая гражданская), 300,000 (Дарфур), с учетом косвенных причин таких как голод – ок. 400 тыс. человек в текущем геноциде арабами массалитов, фур и загава (с 2023). Миллионы людей стали беженцами и остались без крова.

5. Современные оценки массовых убийств в двух греческих геноцидах: 700,000 малоазийских греков и 300,000 понтийских греков.

6. Benny Morris, Dror Ze’evi. The Thirty-Year Genocide: Turkey’s Destruction of Its Christian Minorities, 1894–1924 (Harvard Univ. Press, 2019).

7. Чтобы оценить все экономическое безумие неомарксистских спекуляций, достаточно взглянуть на американские расходы после 2001 года на войны на Ближнем Востоке и в прилегающих театрах военных действий. Это по меньшей мере 8 триллионов долларов. Эта цифра не только намного превышает любые реальные доходы США от ближневосточной нефти. Даже если считать не прибыль американских компаний, а всю экспортную нефтяную выручку Ирака, она не компенсировала бы стоимость одной только иракской войны для американского бюджета и экономики – тем более стоимость всей кампании по борьбе с терроризмом.

8. Bat Ye’or. Understanding Dhimmitude (RVP Press, 2013)