Как спор о «Чуде с ревнивым мужем» превращается в разбор раннего маньеризма и скрытой насмешки Тициана над клириками.
Слева – Тициан. Чудо с ревнивым мужем. 1511. 340×185. Справа – фрагмент второго плана.
Есть такое понятие – глорификация. Это превознесение. У искусствоведов это такая болезнь: о ком бы ни писалось, объект оказывается самым-самым хорошим.
Болезнь осложняется закрыванием глаз на существование в природе негативного идеала, например, вседозволенности.
Этой болезни подвержен и искусственный интеллект Алиса. И мне пришлось с нею спорить. Из-за такой картины.
Я не мог просто проглотить, что здесь изображены два момента времени: до чуда (первый план) и после чуда (второй план). Сперва муж, заподозривший жену в измене, её убивает, а Святой Антоний потом её воскрешает и доказывает мужу, что она была невинна.
Алиса первая заикнулась о напряжении двух планов, предвещающих маньеризм.
Тут вмешался привычный догматизм: да, Тициан действительно начинал в Высоком Возрождении, а кончил в маньеризме. Но к маньеризму он подошёл к 1530-му году, а тут 1511-й.
Но Алиса про маньеризм заикнулась, а я прицепился. Есть же такая штука, как предварение.
Однако тут мы сцепились.
Ей не известен такой нюанс, что маньеризмов случилось два: персонифицировал один Микеланджело, а другой Тициан. Первый – от ярости на безнравственность католической церкви, другой – от ярости на её инквизицию. Первый ярость выражал в гипертрофированных мясах проклятых тел. А второй выражал не ярость, а триумф буйством красок – вседозволенность тел. Народившихся предпринимателей надо было освободить от гнёта религии. Но то потом. А сперва он сплоховал и в ПРЕДВАРЕНИИ маньеризма – вот в разбираемой картине – он, пишут, правую руку женщины исполнил такой толщиной краски, что чуть не барельеф получился.
Даже и начав поддаваться под моим напором, Алиса повторяла других искусствоведов, что объёмность – признак возвращения жизни. Я же сказал, что логичней – утекание жизни.
Почему логичней? Потому что убийство – большое, а воскрешение не только маленькое, но и нет самой воскрешённой.
То есть здесь антиклерикальная картина, не понятая заказчиками клириками. Здесь не прославление Св. Антония, а насмешка над ним. А, если и восхваление, то вседозволенности. Не моги внушать подозрение! Внушила – смерть. И вот жизнь утекает через ещё живую, объёмно написанную руку. (Тициан ещё не догадался противоречить идеалу Микеланджело не его средствами – свето-цветом.)
За то, что Тициан воспел именно вседозволенность, говорит и его кровожадность, сравнительно с реальным рассказом о чуде.
«…знаменито чудо, которое, как говорят, произошло в Ферраре, где один благородный ревнивец несправедливо обвинял свою жену в измене. Он был разозлен еще больше после рождения ребенка, который, как ему казалось, не был похож на него, и это было для него доказательством прелюбодеяния.
Понесли крестить ребенка: шли вместе – мужчина, мрачный от подозрений, и женщина, плачущая от несправедливого обвинения. Их окружала толпа родных: одни были огорчены, других одолевало любопытство.
И вот появился Антоний. Он протянул руки, попросив, чтобы ему дали ребенка. Он прижал его к груди, а потом, как будто говоря со взрослым (ребенку же было всего несколько дней), попросил его, чтобы он сам указал на своего отца. И ребенок, протянув ручку, отчетливо сказал: «Вот мой отец!»» (https://www.truechristianity.info/library/portrety_svyatykh/portrety_svyatykh_32.php).
Никакого убийства, никакого воскрешения…
Как, спросите, могли заказчики, миряне архибратства Святого Антония Падуанского в Падуе не заметить, что картина Тициана – против их веры? Отвечу: ослеплены были авторитетом художника.
«Избранием Тициана для выполнения почетного заказа в Падуе правительство Венецианской республики подтверждает, что концепция детализированности истории начинает восприниматься как архаичная» (Арасс. https://djvu.online/file/0LcVPse0kLdWc).
И вы видите: картина как бы пуста. Значит, Тициан удовлетворяет свежей общепринятости.
В чём-то похоже было со «Страшным судом» Микеланджело; сами кардиналы не заметили издевки, и потом только им пришлось нанять художника, согласившегося прикрыть хоть наготу изображённых.
Доводов – тьма.
Ну, Алису – вижу – научили не противоречить обслуживаемому. Она и согласилась.
Но жертва догме большая: уже в 1511 году пробился маньеризм… Хотя если уже Позднее Возрождение было против высоковозрожденческой нормативной гармонии низкого и высокого, то уже тогда бунт мог расколоться на сторонников высокого и, наоборот, низкого.
Зато душа теперь совершенно принимает такую ненатуральность, как дать на одном полотне два момента времени – что возьмёшь с маньеризма.
Эта рассылка с самыми интересными материалами с нашего сайта. Она приходит к вам на e-mail каждый день по утрам.
