Как распри среди консерваторов уже приводили к растрате политического влияния – и почему в преддверии промежуточных выборов необходимы единство, дисциплина и борьба идей.
Теодор Рузвельт и Уильям Тафт, около 1912 года. Фото: Library of Congress / Public Domain.
В последнее время Республиканская партия (GOP) переживает широко освещаемые внутренние разногласия, разворачивающиеся на двух основных направлениях: углубляющийся раскол между президентом Трампом и руководством Сената, а также острый законодательный тупик в отношениях между республиканцами в Палате представителей и Сенате.
Однако приближающиеся промежуточные выборы становятся для консервативного движения испытанием на прочность, выходящим за рамки обычных партийных расчётов. На кону стоит не просто контроль над одной из палат Конгресса или незначительная корректировка налоговых ставок, а способность свободного народа передавать упорядоченную свободу следующим поколениям. Серьёзность нынешнего момента требует отказаться от личного тщеславия, сведения фракционных счётов и дешёвого удовольствия от саркастических выпадов в адрес собственных соратников. В противном случае есть риск повторить исторический сценарий, цена которого измерялась потерянными президентскими выборами, разгромленными парламентскими большинствами и десятилетиями прогрессистского захвата государственных институтов.
История Республиканской партии даёт три недвусмысленных примера того, какую цену приходится платить за внутренний раскол. В 1912 году раскол между Теодором Рузвельтом и Уильямом Говардом Тафтом привёл к тому, что голоса республиканцев разделились почти поровну: Прогрессивная партия Рузвельта получила 27,4% голосов избирателей, тогда как Тафт сохранил за собой 23,2%. Вудро Вильсон, набрав всего 41,8% голосов, получил 435 голосов выборщиков и обеспечил демократам контроль над обеими палатами Конгресса – впервые за двадцать лет. Решение прогрессистского крыла выйти из партии, вместо того чтобы подчинить собственные амбиции интересам партийного единства, передало Белый дом президенту, чья последующая внутренняя и внешняя политика изменила американское государство так, что последствия этих преобразований ощущаются и сегодня.
Полвека спустя выборы 1964 года продемонстрировали другую форму ущерба, нанесённого собственными руками. Выдвижение Барри Голдуотера после ожесточённой борьбы на праймериз привело к открытому бойкоту и публичному отмежеванию от него со стороны значительной части умеренного истеблишмента северо-восточных штатов. Возникшее зрелище партийного разобщения позволило Линдону Джонсону одержать победу в 44 штатах и обеспечить демократам большинство в обеих палатах Конгресса, позволявшее преодолевать филибастер. Законодательные плоды этой сокрушительной победы – программа Medicare, расширение административного аппарата государства и ускорение культурной централизации – потребовали от консерваторов десятилетий последующих усилий лишь для того, чтобы сдержать эти процессы, не говоря уже об их обращении вспять.
Выборы 1992 года завершили эту трилогию. Борьба Джорджа Буша-старшего с Пэтом Бьюкененом на республиканских праймериз выявила глубокое недовольство консерваторов финансовой и культурной политикой партии; одновременно независимый кандидат Х. Росс Перо дополнительно оттянул голоса традиционной республиканской коалиции. Билл Клинтон занял президентское кресло, набрав 43% голосов избирателей, и положил конец двенадцатилетнему контролю республиканцев над исполнительной властью. Во всех трёх случаях консервативная сторона обладала значительной поддержкой населения; во всех трёх случаях эта поддержка оказалась электорально бесполезной из-за отказа составляющих её групп подчинить второстепенные разногласия главной задаче – не допустить прихода к власти противостоящей коалиции.
Эти электоральные механизмы проявляются с особой силой при мажоритарной системе относительного большинства, когда победителем становится кандидат, набравший больше голосов, чем соперники, даже если он не получил абсолютного большинства. Когда избиратели правого толка распределяют свои голоса между конкурирующими кандидатами или просто отказываются голосовать из чувства отвращения, сплочённый прогрессистский блок может превратить меньшинство от общего числа голосов в большинство, позволяющее управлять страной. Последующее падение боевого духа усугубляет численные потери: как только избиратели начинают воспринимать движение как погрязшее во внутренних распрях, явка среди его естественных сторонников снижается, ещё больше уменьшая порог, который необходимо преодолеть противнику для победы. Одновременно интеллектуальные и институциональные ресурсы движения отвлекаются от формирования убедительной и последовательной позиции для общества и направляются на проверку идеологической чистоты собственных сторонников. Пока консерваторы выясняют, кто из них достоин называться настоящим консерватором, прогрессистские институты продолжают определять границы допустимого общественного дискурса, постепенно смещая окно Овертона – диапазон идей, которые общество считает приемлемыми для обсуждения и реализации.
Политическая теория давно признаёт структурную уязвимость консервативных коалиций. Эдмунд Бёрк отмечал, что сама склонность к сохранению существующего порядка объединяет людей с различными взглядами и темпераментами: приверженность унаследованным институтам, предпочтение постепенных реформ и недоверие к абстрактным схемам, – а не представляет собой единую идеологическую программу. Когда эти различные настроения не объединены достаточно серьёзной внешней угрозой, они вновь начинают порождать взаимное недоверие. Современный структурный анализ подтверждает эту закономерность: либертарианцы, традиционалисты, националисты и сторонники строгой бюджетной дисциплины разделяют некоторые приоритеты, но их взгляды совпадают далеко не во всём. При отсутствии дисциплинированного единства каждая фракция становится уязвимой для целенаправленных попыток переманить её на свою сторону или для действий враждебных политических стратегов, которые усиливают влияние наиболее поляризующих фигур. Совокупным результатом становится постепенная консолидация культурной и административной власти в руках прогрессистов, которую последующим консервативным большинствам чрезвычайно трудно обратить вспять.
Современная ситуация в преддверии промежуточных выборов усиливает каждый элемент этой исторической закономерности. Прогрессистские институты сохраняют почти монопольный контроль над крупнейшими медиаплатформами, университетами и значительной частью государственного административного аппарата. Их способность координировать информационную повестку и наказывать инакомыслящих остаётся неизменной. На этом фоне публичное проявление презрения между представителями консервативного лагеря – саркастические выпады в адрес союзников, показательные состязания в идеологической чистоте ради одобрения в социальных сетях – представляет собой нечто большее, чем просто тактическую ошибку. Это сигнал нерешительным избирателям о том, что само движение сомневается в собственной сплочённости. Такое поведение подрывает доверие доноров и истощает энергию добровольцев, которые в противном случае могли бы направить свои усилия против настоящего политического противника. Оно создаёт благоприятные условия для применения тактики «разделяй и властвуй», которая уже приносила успех в прошлом.
Если говорить строго, проблема выходит далеко за рамки электоральной арифметики. Свободное общество зависит от передачи из поколения в поколение определённых привычек: сдержанности, взаимной преданности и готовности подчинять личные амбиции общественным интересам. Когда те, кто заявляет о своей приверженности защите такого общества, демонстрируют противоположные качества – относятся к соратникам как к соперникам, которых следует унижать, а не как к союзникам, чьи усилия необходимо согласовывать, – они подрывают само цивилизационное наследие, которое, по их утверждению, стремятся сохранить. Эта борьба ведётся не только ради победы в нынешнем избирательном цикле. Она ведётся ради того, чтобы у будущих поколений оставалась возможность жить в политическом сообществе, где упорядоченная свобода по-прежнему является реальным выбором, а не историческим курьёзом. Личное тщеславие, ставящее сиюминутный риторический триумф выше этой долгосрочной перспективы, в буквальном смысле представляет собой форму цивилизационного саморазрушения ради краткосрочной выгоды.
Исторический опыт оставляет мало оснований для оптимизма относительно того, усвоен ли этот урок. Каждой из перечисленных выше катастроф предшествовали уверенные заявления о том, что на этот раз раскол пойдёт на пользу делу, что идеологическая чистота в конечном счёте укрепит движение, а не ослабит его. Во всех случаях происходило обратное. Прогрессистский лагерь, несмотря на внутренние разногласия, неоднократно демонстрировал способность откладывать в сторону второстепенные распри, когда власть оказывалась в пределах досягаемости. Консервативный лагерь снова и снова не выдерживал этого испытания. Если нынешнее поколение лидеров и активистов не сумеет изменить эту тенденцию, промежуточные выборы рискуют стать ещё одной главой в затянувшейся летописи поражений, нанесённых собственными руками.
Необходимая дисциплина не означает идеологического единообразия. Различные направления внутри широкой консервативной коалиции – классический либерализм, традиционализм и национализм – обладают серьёзным интеллектуальным содержанием, которое невозможно устранить простым распоряжением. Требуется другое: признать, что эти различия имеют второстепенное значение по сравнению с общей задачей – не допустить дальнейшей концентрации институциональной власти в руках прогрессистов. Такое признание предполагает прекращение полемических распрей и саркастических выпадов в адрес союзников, отказ от превращения внутрипартийных праймериз в экзистенциальные испытания на идеологическую чистоту и приоритет коллективного электорального успеха над укреплением личного политического бренда. Без подобной сдержанности движение вновь обнаружит, что его главное препятствие – не сила противников, а потакание собственному тщеславию.
Институты, которые прогрессистское большинство уже взяло под свой контроль, не откажутся от полученных преимуществ добровольно. Демографические и культурные тенденции продолжают ослаблять традиционный консервативный электорат. В этих условиях движение больше не может позволить себе роскошь внутренних обвинений и взаимных упрёков. Единство – это не сентиментальный лозунг, а минимальное условие любой реалистичной перспективы восстановления позиций. Те, кто предпочитает удовлетворение от фракционной борьбы соблюдению этого условия, будут нести ответственность за последствия.
Перевод Рины Марчук
Эта рассылка с самыми интересными материалами с нашего сайта. Она приходит к вам на e-mail каждый день по утрам.
