Ольга Кромер | Пулитцеровская премия: предвзятость или журналистика?

6 апреля 1917 года была впервые вручена Пулитцеровская премия. Век с лишним спустя она остается самой престижной наградой в американской журналистике и литературе. Но критика звучит все громче и громче. Критики утверждают, что премия нынче присуждается не за литературно совершенные работы, а за работы, соответствующие определенным политическим нарративам.

Пулитцеровская премия не создает журналистику, она ее отражает. А журналистика меняется. Закрываются местные газеты, власть сосредотачивается в руках нескольких элитных изданий, бумажная пресса уступает место цифровой. Исчезает разнообразие взглядов. Снижается доверие к СМИ.

Журналисты сталкиваются с финансовой нестабильностью, с политическим и юридическим давлением, сокращением времени и возможностей для глубокого анализа. Все это влияет на то, что производится – и на то, что награждается.

Впрочем, споры вокруг Пулитцеровской премии не новы. Еще в 1932 году репортер The New York Times Уолтер Дюранти получил награду за репортаж из Советского Союза, в котором сильно преуменьшил масштабы голода на Украине (Голодомора). Когда появились доказательства гибели миллионов людей, Совет Пулитцеровской премии отказался отозвать премию. До недавнего времени это считалось самым серьезным пятном на репутации премии.

А в 2024 премию получило новостное агентство Associated Press (AP), за освещение событий в Газе.

В октябре 2023 года в больнице Аль-Ахли в Газе произошел мощный взрыв. AP тут же написало о сотнях погибших и возложило вину на Израиль.

Израиль заявил, что это была ракета палестинского «Исламского джихада», выпущенная по Израилю, но не долетевшая. Оценки американских и других разведывательных служб подтвердили израильскую версию. Число жертв тоже было пересмотрено в сторону сильного уменьшения. Но вред, и какой вред, был уже нанесен.

Понятно, что любая премия, находящаяся на пересечении журналистики, политики и культуры будет вызывать споры. Но вот вопрос: должна ли Пулитцеровская премия поощрять интерпретации и вольные повествования – или строго проверяемые репортажи?

Ответ не так очевиден. Сильно упрощая, можно сказать, что существует два принципиально разных вида журналистской работы: репортажи, основанные на расследованиях, документах, свидетельствах очевидцев и статьи, эссе, исторические осмысления, культурный анализ, создающие из фактов смыслы. Репортажи дают факты, но не создают глубокого понимания проблем. Повествования и интерпретации рискуют уйти в идеологию, искажение или избирательное изложение событий.

Настоящая журналистика сочетает в себе оба подхода, но их очень важно различать. Большинство споров вокруг современной журналистики, мне кажется, именно об этом – о путанице категорий. Когда повествование воспринимается как факты или фактическое сообщение воспринимается как интерпретация.

Более глубокий философский вопрос: журналистика — это правда как факт или правда как понимание?

В идеале, в теории, журналисты собирают и проверяют факты, потом аналитики-комментаторы интерпретируют их и объясняют. В разведке, например, или в финансовой сфере именно так все и работает.

Но в реальности освещение только «фактов» невозможно. Начнем с того, что факты не организуются сами собой. Простой выбор, какие факты включить, какие пропустить, какой дать заголовок уже влечет за собой интерпретацию.

К тому же, сложные истории требуют объяснений. Сами по себе факты не помогают многим понять ни причины, ни следствия, ни смысл происходящего. Журналистика превращается в информационный шум.

Настоящая опасность заключается не в интерпретации, а в скрытой интерпретации. Когда журналисты становятся идеологами-защитниками определенных мировоззрений, создателями нарративов, даже если они не объявляют об этом открыто – особенно, если они не объявляют об этом открыто – они перестают быть журналистами и становятся активистами. Объективность в их писаниях исчезает начисто, и горе их читателям.

Так имеют ли журналисты право на интерпретацию? На мой взгляд, имеют. И даже обязаны. Если это явно, прозрачно и четко отделено от фактического изложения. Увы, как правило, нет.

Например, как рассказывает о Газе агентство AP? Постоянно пишут о жертвах среди гражданского населения после израильские ударов. Факты. Но крайне редко упоминают контекст: хамасовская тактика «живого щита», использование боевиками школ и больниц, ракетные обстрелы израильского гражданского населения.

Заголовки часто сосредоточиваются на палестинских жертвах, используют пассивные конструкции («погибли в результате удара»), не указывают причину и повод.

Создается неполная причинно-следственная картина, ответственность полностью перекладывается на одну сторону, но спорить трудно, факты. Иногда и не факты, а новости типа «одна баба в Газе сказала». Источник обычно указывается, но мимоходом, читатели могут его и не заметить, и малой достоверности его не осознать, приняв все сказанное за чистую правду.

Называть это откровенной предвзятостью – опять-таки упрощать. Настоящая проблема не в дезинформации, а в том, сколько и какого контекста необходимо для «нейтральности». Даже без всякого намерения журналисты подсознательно выбирают факты на основании своих взглядов, их учат писать определенным образом: в первую очередь о человеческих жертвах и страданиях, о непосредственных событиях, а не о долгосрочных причинах и следствиях.

В таком месте, как Газа, это естественным образом приводит к эмоционально сильным, но лишенным контекста репортажам. Выглядит как предвзятость, даже если это метод, а не идеология.

Но предвзятость отдельно взятого журналиста еще полбеды. Во многих странах журналистика, как правило, привлекает людей, которые имеют схожее образование, живут в схожей среде, разделяют определенные культурные или политические взгляды. Возникает профессиональная «однородность мировоззрения». Культура редакций становится внутренне согласованной. Предвзятость становится не индивидуальной, а институциональной, потому что нанимают и продвигают людей со схожими взглядами.

Это не обязательно приводит к преднамеренному умолчанию, сознательным искажениям или прямой пропаганде. Все гораздо более тонко.

Общие представления о том, что важно, общие языковые модели, выбор терминов, общее понимание истории. Если все в системе разделяют схожие предположения, то эти предположения незаметно формируют угол освещения событий и модели подачи информации.

Справедливости ради, это происходит не только в журналистике, но и в академии, и, отчасти в сфере высоких технологий. Это системная или, лучше, культурная, а не конспирологическая предвзятость. Но читателю, потребителю новостей от этого не легче. Независимо от того, откуда исходит предвзятость, результат выглядит одинаково: отсутствие контекста, избирательный выбор фактов, интонация, которая подталкивает к интерпретации.

Когда крупное издание, такое как AP, использует последовательно определенный «ракурс», возникает совокупный эффект. Он влияет на то, как миллионы людей понимают конфликт. Если неоднократно показывают разрушения и жертвы, но не предоставляют подробный контекст и причины, то многие читатели получают очень упрощенную моральную картину и искаженное представление об ответственности. Очень многие.

Избавиться от этого трудно, потому что современная журналистика работает в условиях, которых не существовало еще несколько десятилетий назад: круглосуточный новостной цикл, острейшая конкуренция со стороны социальные сетей, завышенные ожидания аудитории, которая хочет получать новости постоянно и мгновенно.

В результате опубликовать информацию первыми становится самым важным, даже если степень ее достоверности низка.

Этот менталитет сенсации имеет под собой простое экономическое обоснование: доход от рекламы, главный доход многих современных СМИ, напрямую связан с вовлеченностью аудитории; задержка репортажа для проверки означает потерю аудитории. Ну и профессиональная культура: рассказать первым – это доказательство мастерства и авторитета.

Вот и получается, что современная журналистика находится в постоянном этическом противоречии между обязанностью обеспечить точность и обязанностью удовлетворить аудиторию, ожидающую мгновенных обновлений. И часто «скорость прежде всего» побеждает, даже в таких крупных изданиях, как AP или Reuters. Социальные сети с их алгоритмами тоже способствуют быстрому, драматическому освещению событий, пусть даже непроверенных. Согласно исследованиям, на таких платформах, как Х (Twitter) фейковые новости распространяются в 10 раз быстрее и дальше, чем правдивые новости. Когда правда в конечном итоге всплывает, общество уже сформировало мнение, и переубедить его чрезвычайно трудно. Психологи называют это эффектом иллюзорной истины: когда люди неоднократно слышат некое утверждение, даже если оно позже обозначено как ложное, они склонны запоминать его как истинное.

В той же истории с больницей Аль-Ахли The New York Times позже признал, что их ранние публикации опирались на непроверенные утверждения. BBC выпустила разъяснение после того, как корреспондент заявил, что «трудно увидеть» какую-либо причину, кроме израильского авиаудара. Но спросите неизраильскую аудиторию, кто виноват в ударе по больнице? И ни одно издание не опубликовало данные типа: «5 миллионов человек увидели первоначальный заголовок и только 300 000 увидели исправление». Эти показатели строго засекречены и редко публикуются.

Парадокс: цена слова постоянно растет, потому что сегодня оно может достичь куда большего числа людей и гораздо быстрее, чем раньше. И в то же время цена эта стремительно падает, поскольку отличить честное слово от слова предвзятого или сознательно нечестного становится все трудней. Непонятно, но очень интересно, куда катится одна из древнейших профессий мира.

Источник