Ольга Кромер | Как New York Times спрятала Холокост

Стало мне интересно, как газета «Нью-Йорк Таймс» (NYT) дошла до жизни такой. Пошла искать, и нашла целую книгу. Лорел Лефф, «Погребенные временем: Холокост и самая важная газета Америки» (Buried by the Times: The Holocaust and America’s Most Important Newspaper by Laurel Leff, 2005).

Книга о том, как NYT освещала – или не освещала – преследования и истребление европейских евреев во время Второй мировой войны. Как самая влиятельная газета в мире толком не сообщила своим читателям о самом ужасном преступлении в истории. При этом NYT не игнорировала нацистские преследования евреев. За двенадцать лет правления Третьего рейха были опубликованы сотни статей, но лишь немногие из них – на первой полосе. И ни одна не подчеркнула различия между обычными преследованиями и геноцидом.

Корреспонденты, редакторы и, особенно, издатель NYT обладали всей необходимой информацией, чтобы понять происходящее. Тем не менее, они сознательно преуменьшали масштабы и значение разворачивающейся трагедии. Привлечение внимания к Катастрофе и судьбам ее жертв наложило бы на газету обязанность мобилизовать общественное мнение, оказать давление на правительство США с целью спасения как можно большего числа еврейских жизней. Однако именно этого Артур Сульцбергер, издатель, и его старшие сотрудники были полны решимости не делать. Потому все сообщения о депортациях, массовых убийствах и лагерях смерти вписывались в рамки, которые не требовали никаких действий, кроме главной цели – победы в войне.

Согласно NYT, евреи были лишь одной из многих жертв нацистской жестокости. Идея о том, что их как народ выделили для глобального «окончательного решения» была отвергнута, несмотря на неопровержимые доказательства. Нацисты могли относиться к евреям как к народу или расе, но Сульцбергер продолжал отрицать, что они таковыми являются.

Поэтому сообщениям о нацистских зверствах против евреев, как правило, уделялось меньше внимания, чем сообщениям о христианах или чехах, или любой другой категории жертв. Протесты в защиту евреев, даже со стороны нееврейских организаций, замалчивались, а акты сопротивления со стороны евреев оставались практически незамеченными.

Даже восстание в Варшавском гетто в 1943 году, вынудившее немцев на много недель отвлечь силы от восточного фронта, попало на первую полосу лишь однажды. Когда в ноябре 1942 года Госдепартамент официально подтвердил масштабы трагедии – «около половины из примерно 4 000 000 евреев в оккупированной нацистами Европе были убиты в ходе кампании истребления», – NYT спрятала эту новость на десятой странице. Когда газета сообщила о существовании лагерей смерти, тот факт, что подавляющее большинство жертв были евреями, не был упомянут. Вместо того, чтобы четко указывать на евреев как на целевую группу, писали «беженцы», «граждане», «жертвы нацизма».

Так газета создавала разрыв между знанием и пониманием: информация существовала, но не способствовала повышению осведомленности, редакционная практика мешала читателям осознать масштаб и специфику геноцида. А поскольку NYT была самой влиятельной газетой Америки, то ее подход влиял и на другие СМИ, и на общественное мнение в США и – косвенно – на политиков, решающих, принимать меры или бездействовать.

Чтобы написать книгу, Лефф прочла тысячи статей NYT с 1933 по 1945 год, проанализировала размещение (первая полоса против внутренних страниц) и формулировки (например, «беженцы» вместо «евреи»), процесс принятия решений в редакции и институциональную культуру. Книга принимает в расчет военную цензуру и информационную неопределенность того времени, принятые тогда журналистские нормы и редакционную идеологию нейтральности. Но даже с учетом всех этих ограничений политика NYT в отношении Катастрофы все еще нуждается в объяснении.

Лефф предлагает несколько.

Во-первых, идеология издателя. Издатель Артур Хейс Сульцбергер, происходящий из богатой еврейской семьи, считал, что евреи – это религиозная группа, а не национальная или политическая идентичность. Такая позиция позволяла ему избежать обвинений в двойной лояльности, столь любимых антисемитами. Он опасался подчеркивать еврейскую самобытность в общественной жизни. Если же евреи были просто американцами, исповедующими иудаизм, то их не следовало выделять в освещении событий.

В результате в редакции возник неявный редакционный потолок в отношении еврейской специфики. Редакторы и авторы усвоили, что уместно подчеркивать, а что нет. Преследования евреев, как правило, трансформировались в преследования беженцев, еврейские жертвы становились просто жертвами нацизма и т.п. Этот обобщенный язык соответствовал традиционным стилям репортажей военного времени, но при этом стирал, нивелировал трагедию геноцида.

Во-вторых, существовала многоступенчатая система фильтрации, типичная для элитных газет того времени: иностранные корреспонденты со всего мира посылали статьи в

редакционные отделы в Нью-Йорке; их проверяли цензоры; редакторы решали, где, как и что печатать, после чего принимались окончательные решения по верстке страницы. На каждом этапе детали могли быть убраны или обобщены, срочность сообщения могла быть снижена, еврейская идентичность могла быть удалена или затушевана. К моменту публикации статьи часто становились менее конкретными, менее эмоционально и политически острыми, чем первоначальные сообщения.

В-третьих, было принято опираться на официальные и правительственные источники: заявления Госдепартамента США и союзных правительств, отчеты Красного Креста, дипломатические коммюнике. Информация из еврейских организаций или свидетельства беженцев рассматривались как менее авторитетные. Даже когда еврейские источники располагали точной проверенной информацией, ей часто не придавалось равного редакционного веса.

Существовала также конкуренция за место на газетной полосе. Огромный объем военных репортажей, быстрое развитие событий с одной стороны и ограниченное место на первой полосе с другой создали систему приоритетов по умолчанию.

В этой иерархии преследование евреев часто рассматривалось как второстепенная тема. Военные и политические новости вытесняли гуманитарные репортажи о зверствах, если редакторы активно не выдвигали их на первый план – что они делали редко.

К тому же редакторы относились к сообщениям о нацистских зверствах крайне скептически, рассматривая их как потенциально преувеличенные или пропагандистские. Предупреждения еврейских организаций иногда игнорировались как паникерские. В этом нельзя обвинять только NYT. Ранние сообщения о жестокости нацистов (особенно до 1942–43 гг.) были фрагментированными и трудно поддающимися независимой проверке. Редакторы как правило ожидали официального подтверждения, а когда оно приходило, новость уже была устаревшей.

Поскольку NYT позиционировала себя как объективная и нейтральная газета, в редакционной культуре высоко ценились сдержанность моральных оценок, избегание пропагандистского тона, нейтральный стиль репортажа. От журналистов ожидалось, что они будут сообщать факты, а не интерпретировать их смысл; эмоциональный или обвинительный тон часто считался непрофессиональным.

Как бы и хорошо, и правильно, но на практике это означало, что о нацистских зверствах сообщалось в нейтральном, бюрократическом тоне – просто еще одна категория военных новостей, без эмоционального или морального контекста, без явного осуждения.

Газета – штука инерционная. Как только установлен определенный стиль репортажа, он становится рутиной, редакторы воспроизводят прежние редакционные решения, не переоценивая их адекватность. Редакционная рутина постепенно переросла в систематическое занижение уровня трагедии европейского еврейства и отрицание за евреями права быть народом. Оттуда все и пошло. Болезнь, та самая, от которой сегодня газета умирает, имеет долгую историю. Так что ничего нового, и собачья история – всего лишь еще один симптом.

Источник