Олег Юнаков | Точка невозврата: когда правосудие теряет компас

Как судья Николя Гийю жаловался на «несправедливый» мир – и оказался в нём.

Срочно. Четыре месяца спустя

На этой неделе леволиберальные социальные сети облетела история, подаваемая как срочная и возмутительная: французский судья Николя Гийю жалуется на санкции администрации Трампа. Его слова цитируют с сочувствием и негодованием:

«Все мои аккаунты в американских компаниях – Amazon, Airbnb, PayPal – были закрыты. Я забронировал отель во Франции через Expedia, но через несколько часов получил письмо: бронь отменена, санкции. На практике вы больше не можете спокойно покупать онлайн – никогда не знаешь, окажется ли упаковка заказа американской. Жить под санкциями – это словно внезапно оказаться отброшенным в 1990-е.»

История трогает. История работает. История распространяется именно сейчас – в разгар нарастающего напряжения вокруг Ирана.

Один вопрос: судья действительно говорил это? Да. Но не на этой неделе. Интервью было опубликовано в Le Monde 20 ноября 2025 года – четыре месяца назад. Почему материал четырёхмесячной давности вдруг превращается в горячую новость именно сейчас – пусть каждый решит сам.

Это и есть первый урок этой истории, ещё до того, как мы дойдём до ордеров и юрисдикций: информация не существует отдельно от момента, в который она подаётся. Дозировка и timing – такие же инструменты влияния, как и сам факт. Именно так работала история с делом Сде-Тейман, где репутационный ущерб был нанесён людям до того, как выяснилась правда – а к тому моменту это уже не имело значения. Урон был сделан.

Но вернёмся к существу дела. Потому что за вопросом, когда и зачем стоит не менее важный вопрос что на самом деле произошло – и здесь картина значительно сложнее, чем её рисуют сочувствующие репосты. 

Пределы универсального правосудия

Есть дни, когда история не идёт – она прорывается.

7 октября 2023 года, в 6:29 утра, над югом Израиля одновременно зазвучали сирены. То, что ещё мгновение назад было тревогой, стало вторжением. Боевики ХАМАСа прорвали заграждения в десятках точек; огонь пошёл по домам, по дорогам, по утреннему небу, по музыке, которая ещё звучала на фестивале. Около 1 200 человек были убиты за один день. 251 человек – от младенцев до стариков – уведён в подземные тоннели.

По числу убитых евреев за один день это крупнейшая катастрофа со времён Холокоста.

Любой разговор о правосудии, если он хочет оставаться честным, должен начинаться отсюда. Не с ордеров и заседаний, не с политических деклараций и санкционных списков – а с этого часа, записанного не чернилами, а огнём.

I. Ответ, который назвали преступлением

Израиль не начинал эту войну. Статья 51 Устава ООН закрепляет за каждым государством право на самооборону – Израиль воспользовался им против организации, для которой массовое убийство мирных жителей было не побочным ущербом, а целью.

Израильская армия предупреждала перед ударами: листовки, телефонные звонки, радиосообщения, маршруты эвакуации. Войны обычно приходят без предупреждения. Здесь предупреждение было – ни одна армия не делала этого в сопоставимом масштабе, и это зафиксировано не израильскими источниками, а военными юристами и международными наблюдателями.

Параллельно фиксировалось другое: ХАМАС размещал командные пункты под больницами, пусковые установки – в жилых кварталах, препятствовал эвакуации и перехватывал гуманитарную помощь, не давая ей дойти до собственного населения. Логика статута здесь однозначна: гражданский объект, систематически используемый в военных целях, утрачивает защитный статус. Когда армия пробивается к противнику сквозь живой щит – вопрос об умысле неизбежно меняет направление.

Отдельные действия Израиля вызывают серьёзные юридические споры. Но эти споры не отменяют исходного контекста – они должны читаться внутри него, а не вместо него.

II. Институт без почвы

Прежде чем обсуждать содержание ордера, необходимо задать вопрос о его основании – потому что здание не стоит без фундамента.

Израиль не является участником Римского статута. Он не подписывал и не ратифицировал его, а потому последовательно оспаривает юрисдикцию МУС над своими гражданами. Суд опирается на членство Палестины, принятой в МУС в 2015 году. Но государственность Палестины остаётся предметом принципиального спора: её суверенный статус не признан значительной частью международного сообщества, включая США. Если фундамент спорен – под сомнение ставится и всё здание.

Второй элемент – принцип комплементарности, краеугольный камень Римского статута: МУС вмешивается лишь тогда, когда национальные механизмы отсутствуют или заведомо не способны работать. Израиль – государство с независимым Верховным судом, неоднократно выносившим решения против собственного военного командования, и с военной прокуратурой, расследующей конкретные эпизоды в Газе. Институт был обязан дождаться результатов. Он этого не сделал.

Третий элемент – процедура. Прокурор Карим Хан запланировал визит в Израиль для сбора доказательств, затем отменил его без объяснений и запросил ордера, пропустив этап обязательного добросовестного диалога. Это не технический сбой – это разрыв той самой правовой логики, во имя которой ордер был подписан.

Три уровня нарушений: юрисдикция, комплементарность, процедура. Каждого из них по отдельности достаточно для вопроса. Вместе они превращают ордер из юридического документа в политический жест в судебной упаковке.

III. Избирательная память

Универсальность проверяется не декларациями – равной мерой.

С 2002 года мир видел многое: российские бомбардировки рынков и больниц Алеппо, которые Human Rights Watch квалифицировала как военные преступления; саудовские удары по свадьбам и похоронам в Йемене; операции турецкой армии против курдского населения в Сирии, включая массовые убийства в Джизре и авиаудар в Робоски, унесший десятки жизней. Ни один из этих случаев не завершился ордером на арест действующего главы правительства.

Израиль – первый. Единственная ближневосточная демократия в этом ряду.

Когда институт, претендующий на универсальный авторитет, действует стремительно в одном направлении и хранит молчание во всех остальных – это не приоритизация. Это избирательность, которую никто не счёл нужным объяснять.

Особенно красноречив формат ордера: прокурор запросил арест демократически избранного премьер-министра одновременно с лидерами террористической организации – поместив их в единый правовой контур. Это не симметрия. Это стирание различия между государством, отвечающим на нападение, и организацией, это нападение совершившей. Когда весы перестают различать агрессора и жертву – они перестают быть весами.

IV. Де-факто изоляция

Вашингтон ответил жёстко: персональные санкции против судьи Гийю. Его имя оказалось в одном реестре с фигурантами дел о терроризме и наркотрафике – соседство, которое работает как приговор без суда.

Практический эффект оказался устрашающе будничным: блокировка платёжных систем, закрытие аккаунтов, исчезновение доступа к цифровым сервисам. Amazon, Airbnb, PayPal – инфраструктура повседневной жизни – схлопывается в один момент. Человек, работавший с глобальными категориями справедливости, обнаруживает, что его собственная жизнь встроена в ту же глобальную систему – и эта система умеет выключаться.

Прецедент давления через инфраструктуру опасен сам по себе. Но он выявляет и жёсткую логику: когда институт подрывает доверие избирательностью и процедурной небрежностью – санкции становятся не причиной кризиса, а его симптомом. Точка невозврата была пройдена раньше. В тот день, когда прокурор отменил визит, подписал ордер и решил, что процедура – это необязательное приложение к выводу, который уже готов.

Последняя мера

История Николя Гийю – это история института, утратившего единственное, что делает право правом: одинаковость стандарта.

Израиль ответил на крупнейшее массовое убийство евреев за десятилетия. Предупреждал перед ударами. Воевал с противником, прятавшимся за мирным населением. Его суды продолжали работать. По критериям юрисдикции, комплементарности и процедуры у МУС не было твёрдого основания. И всё же – ордер был подписан. Именно здесь. Именно сейчас. Именно против этой страны.

Судья может искренне верить в свою объективность. Но объективность – не ощущение. Это проверяемый принцип: одинаковость стандартов, соблюдение процедуры, готовность ждать, пока национальные механизмы исчерпают себя. По этим меркам перед нами не нейтральный юридический акт – а решение с политическим содержанием.

Право, лишённое последовательности, теряет доверие. Доверие, однажды утраченное, не возвращается декларациями.

Главный вопрос выходит далеко за рамки этого дела: может ли международное правосудие оставаться универсальным, если оно применяется неравномерно? И если нет – что приходит ему на смену?

Ответа пока нет. Но 7 октября 2023 года он уже был записан – не чернилами, а огнём.