Новые американские левые

Каждый пятый американец и почти двое из пяти молодых людей сейчас относятся к коммунизму положительно.

Photo by Jon Tyson on Unsplash

Этим летом Америка отметила 250-летие со дня своего основания. В то же время Институт Катона (Cato Institute) – либертарианский аналитический центр, чья вся институциональная цель заключается в защите свободных рынков, – заказал совместно с Morning Consult опрос 2253 совершеннолетних американцев. Опрос включал традиционные вопросы: гордость за страну, знание того, чему посвящена памятная дата, и вера в «американскую мечту».

Помимо стандартных гражданских вопросов, анкета Института Катона также выявляла отношение американцев к коммунизму, социализму и капитализму. Ответы оказались весьма взрывными; авторы исследования сообщили, что 21 процент американцев заявили о своем положительном отношении к коммунизму. Не к социализму, а именно к коммунизму. К самому слову, которое в сознании старшего поколения жителей Запада ассоциируется с ГУЛАГОМ, Штази и Культурной революцией – к термину, который американская политика буквально семь десятилетий рассматривала как фактически синоним государственной измены.

Среди американцев в возрасте от 18 до 29 лет этот показатель составил 38 процентов. В этой когорте положительное отношение к коммунизму (38 процентов) отставало от положительного отношения к капитализму (45 процентов) всего на семь пунктов, и это поколение оказалось единственной возрастной группой, в которой доля симпатизирующих коммунизму фактически обошла долю тех, кто относится к нему негативно (38 против 36 процентов). Социализм тем временем и вовсе опередил капитализм среди молодежи: 53 процента положительных отзывов против 45 у капитализма. Кроме того, поколенческий градиент оказался практически идеально линейным. Положительное отношение к коммунизму снижалось с 38 процентов среди поколения Z до 29 процентов среди младших миллениалов, 19 процентов среди людей среднего возраста, 13 процентов среди тех, кто приближается к пенсионному возрасту, и всего 5 процентов среди пожилых американцев – людей, достаточно взрослых, чтобы помнить учебные тревоги «укройся и накройся» (duck–and–cover), Брежнева и Берлинскую стену как действующий объект инфраструктуры.

Если вы хоть немного знакомы с историей коммунизма в Америке, вы сможете понять, почему эти цифры вызвали такой резонанс. Отношение американцев к коммунизму на протяжении большей части двадцатого века было не просто слегка негативным – оно было максимально враждебным. Антикоммунизм являлся одним из немногих по-настоящему двухпартийных консенсусов в американской жизни, которого одинаково придерживались как либералы времён Холодной войны, так и консерваторы. Конгресс буквально принял «Закон о контроле над коммунистической деятельностью» 1954 года, фактически объявив Коммунистическую партию вне закона. Любая публичная симпатия к коммунизму была политически и профессионально фатальной, о чем свидетельствуют клятвы верности, «черные списки» и Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности (HUAC). Когда институт Гэллапа (Gallup) в 1949 году спросил американцев, что для них означает «социализм», большинство ответило в духе «государственная собственность на средства производства», и они категорически этого не хотели. Коммунизм же, как более жёсткий и прямолинейный термин, в то время был слишком немыслим, чтобы вообще включать его в социологические опросы.

Даже после того, как антикоммунистическая лихорадка маккартизма спала, этот консенсус сохранялся десятилетиями. Хотя «новые левые» 1960-х годов и атаковали государство времён Холодной войны, самопровозглашенные коммунисты оставались ничтожно малой и находящейся под плотным наблюдением маргинальной группой. После распада Советского Союза в 1991 году коммунистический вопрос казался окончательно закрытым. Тезис Фрэнсиса Фукуямы о «конце истории» высмеивали практически с момента его публикации. И всё же с его ключевым эмпирическим наблюдением было трудно спорить: ни одного серьёзного идеологического конкурента либерально-демократическому капитализму на ногах больше не осталось. Даже в 1990-х и 2000-х годах ярлык «социалист» служил ругательством – чем-то, чем Ньют Гингрич называл Билла Клинтона, а движение «Чаепитие» – Барака Обаму. В те времена острота этого обвинения держалась на том факте, что никто не стал бы вешать на себя этот ярлык добровольно.

Тогда социологические данные действительно это отражали. Когда институт Гэллапа в 2010 году начал отслеживать восприятие обществом «социализма», доля положительных ответов составляла 36 процентов и практически не менялась на протяжении десятилетия, колеблясь в узком диапазоне от 35 до 39 процентов. В то же время капитализм стабильно удерживал позицию в районе 60 процентов, что отражало показатели, казалось бы, решённого вопроса. Однако к 2018 году Институт Гэллапа зафиксировал, что демократы впервые за всё время измерений стали относиться к социализму более благосклонно, чем к капитализму. К 2019 году капитализм и социализм сравнялись по популярности среди взрослых моложе 40 лет, и эта тенденция сохраняется с тех пор. А к августу 2025 года общий положительный рейтинг капитализма упал до 54 процентов – самого низкого показателя, когда-либо зарегистрированного институтом Гэллапа, – что было вызвано обвалом энтузиазма среди демократов и независимых избирателей моложе 50 лет. Среди молодых демократов положительное отношение к капитализму упало с 54 процентов в 2010 году до 31 процента.

Целое поколение вышло из многолетнего консенсуса, пока среднее мнение по стране за пятнадцать лет едва сдвинулось с места. Это ставит вопрос, как страна, которая выстроила всю свою внешнюю политику, большую часть внутренней политики и львиную долю собственного самосознания вокруг победы над коммунизмом, вырастила новое поколение, в чьей среде это слово получает чистый положительный рейтинг? Наблюдает ли Америка возвращение революционного социализма с его кадрами, программами и теориями государства? Или же она видит, как поколение хватается за самый радикальный из доступных способов выразить свое истощение от экономической системы, которая перестала работать на него?

Почему молодая Америка потеряла веру в капитализм

Для американцев, родившихся примерно после 1985 года, капитализм не сдержал своего обещания – по крайней мере, в том виде, в каком их родителей научили этого ожидать. По данным Национальной ассоциации риелторов, средний возраст американца, впервые покупающего жилье, к концу 2025 года достиг рекордных 40 лет, а доля покупателей-первичников упала примерно на одну пятую всего за один год. Анализ данных Переписи населения, проведенный компанией Redfin, показал, что бездетные бэби-бумеры владеют 28 процентами крупных семейных домов в Америке, в то время как родители-миллениалы – 16 процентами, а родители из поколения Z – всего 1 процентом. Средний студенческий долг на одного заемщика в период с 2007 по 2024 год вырос примерно вдвое – с 18 000 до 38 000 долларов, при этом исследователи выявили прочную обратную связь между объёмом студенческих кредитов и уровнем владения жильем. Анализ Washington Post показал, что работники поколения Z платят за жилье на 31 процент больше, чем миллениалы десять лет назад, и на 46 процентов больше за медицинскую страховку с учетом инфляции. Данные Федеральной резервной системы показывают, что бэби-бумеры, составляющие около пятой части населения, владеют активами на сумму более 85 триллионов долларов против примерно 18 триллионов у миллениалов и 6 триллионов у поколения Z; бумерам принадлежит более половины всех акций. Весенний опрос молодежи, проведенный Гарвардским университетом в 2025 году, показал, что лишь 15 процентов американцев моложе 30 лет считают, что страна движется в правильном направлении, а около четырех из десяти описывают свое финансовое положение как жизнь на грани выживания.

Крах антикоммунизма

Так как же получилось, что положительное отношение к коммунизму демонстрируют 38 процентов молодежи? Если отбросить очевидные вещи: разумеется, никто моложе 45 лет не помнит Советский Союз как действующего противника, и я готов поспорить, что большая часть людей моложе 35 лет вообще мало что о нем знает (по крайней мере, в деталях). 20-летнему человеку в 2026 году исполнилось лишь десять лет после падения Берлинской стены, а от мира, где советский коммунизм был живым геополитическим фактором, его отделяет целых 35 лет. Ранее уже высказывалось мнение, что живая память – это самая эффективная прививка от политических катастроф, и срок её действия истекает по биологическому расписанию. Исследователи коллективной памяти называют это 80-летним циклом – теорией, согласно которой общества склонны повторно запускать свои худшие эксперименты с интервалом примерно в одну долгую человеческую жизнь, как только с арены уходят последние люди, помнящие предыдущий опыт.

Тем не менее, в американском случае имело место и то, что весь педагогический и культурный аппарат антикоммунизма был намеренно демонтирован в 1990-х годах. В американских старших школах изучение коммунизма в учебных программах сократилось до одного раздела о Холодной войне. Опросы, проведенные Фондом памяти жертв коммунизма, показали, что подавляющее большинство молодых американцев не способны дать точное определение коммунизму или оценить число его жертв хотя бы с точностью до порядка. Опрос YouGov, проведенный фондом в 2020 году, показал, что 49 процентов представителей поколения Z положительно относятся к слову «социализм», а значительное меньшинство не знакомо с такими фигурами, как Мао Цзэдун, за пределами простого распознавания имени. Аналогичным образом, опрос Института Катона 2026 года показал, что лишь около половины представителей поколения Z готовы подтвердить, что Отцы-основатели были мужественными лидерами, а пятая часть призналась, что знает об основательном периоде недостаточно, чтобы иметь какое-либо мнение.

Подъем новых социалистических левых

Современное американское социалистическое возрождение началось в парке Зуккотти с движения «Захвати Уолл-стрит» (Occupy Wall Street) осенью 2011 года. Движение Occupy не достигло практически ничего из поставленных перед собой целей: никаких новых законов, никакой долговечной структуры, никаких четких требований. Чего оно действительно достигло, так это создания нового лексикона на языке «99% против 1%». Occupy также сформировало когорту молодых активистов, которые вкусили коллективной политики и искали, куда бы применить свои силы.

И они нашли это место – как ни странно, в лице 74-летнего сенатора от штата Вермонт Берни Сандерса. Сандерс – политик, который сорок лет гордо называл себя демократическим социалистом (что почти все политтехнологи в Вашингтоне считали электоральным цианидом), а в 2016 году он одержал победу в 22 штатах и набрал более 13 миллионов голосов против самого влиятельного кандидата в истории Демократической партии. При этом среди избирателей моложе 30 лет он победил с отрывом, превышающим суммарный результат Клинтон и Трампа среди молодежи. Сандерс доказал, что с ярлыком социалиста можно выживать в политике, и сформировал общенациональный список доноров и волонтеров, который стал инфраструктурой движения, ждущего организаций, способных его возглавить.

В 2018 году организация «Демократы за справедливость» (Justice Democrats) – группа, созданная в 2017 году ветеранами кампании Сандерса с целью вытеснения истеблишмента Демократической партии слева на праймериз, – подарила движению икону № 2: барменшу по имени Александрия Окасио-Кортес, которая одержала победу над четвертым по значимости демократом в Палате представителей на праймериз в Куинсе. За этим последовало формирование «Отряда» (Squad) с участием Ильхан Омар и Рашиды Тлаиб. А организация «Демократические социалисты Америки» (DSA) – сонная реликтовая структура, которая десятилетиями перебивалась составом из 6 000–8 000 пожилых членов, – стала институциональным пристанищем движения почти по умолчанию, просто потому что оказалась самым крупным из сохранившихся институтов в момент, когда нахлынула волна. DSA утроила численность примерно до 25 000 членов в течение года после победы Трампа в 2016 году, достигла пика в районе 90 000 с лишним в эпоху пандемии, немного просела в годы правления Байдена, а затем – после переизбрания Трампа в 2024 году и мэрской кампании, к которой мы скоро перейдем, – к февралю 2026 года преодолела рубеж в 100 000 взносящих взносы членов. Это сделало её крупнейшей социалистической организацией в США со времен Социалистической партии эпохи Юджина Дебса век назад.

Вокруг этого электорального ядра сформировалась более широкая полутень «политики движения», включающая университетский активизм – сначала вокруг отказа от инвестиций в ископаемое топливо и гендерно-сексуальной политики. Затем движение Black Lives Matter стремительно вернуло её на передний план. Протесты 2020 года стали, пожалуй, самой массовой мобилизацией в истории Америки, познакомив миллионы молодых людей с аболиционистскими теориями полиции и тюрем, которые ранее – и вполне справедливо – ограничивались академическими кафедрами и радикальной активистской периферией. После атак 7 октября палестинский вопрос стал определяющей темой для университетских левых по всему миру; именно он привел к палаточным лагерям 2024 года и углубил поколенческий разрыв с внешнеполитическим истеблишментом Демократической партии. У всех этих движений были разные истоки, но они черпали ресурсы из одного и того же бассейна молодых активистов. Новая стратегия DSA заключалась в том, чтобы превратить эту рыхлую коалицию во что-то постоянное.

К августу 2025 года более 250 членов DSA занимали государственные должности в США, причем 90 процентов из них были избраны после 2019 года. В их число входили почти сотня городских и окружных депутатов, солидные социалистические блоки в городских советах Чикаго и Портленда, группа законодателей штата Нью-Йорк и несколько членов Конгресса. Затем, в июне 2025 года, 33-летний член Ассамблеи штата от DSA Зохран Мамдани победил Эндрю Куомо на праймериз Демократической партии на пост мэра Нью-Йорка, совершив одну из крупнейших сенсаций в современной муниципальной политике, а в ноябре он выиграл и основные выборы. 1 января 2026 года на выведенной из эксплуатации станции метро под мэрией Берни Сандерс в торжественной обстановке привел демократического социалиста к присяге в качестве 112-го мэра крупнейшего города Соединенных Штатов. Мамдани вел кампанию с обещаниями заморозить арендную плату, сделать бесплатным проезд в автобусах, обеспечить всеобщий уход за детьми и открыть муниципальные продуктовые магазины, а на своей инаугурации пообещал управлять «дерзко».

Влияние «эффекта Мамдани» на моральный дух и численность движения трудно переоценить. Нью-йоркское отделение NYC–DSA за время его кампании выросло более чем вдвое – с менее чем 6 000 членов до более чем 13 000. Общественная численность организации по всей стране выросла с 50 000 в октябре 2024 года (в месяц, когда он объявил о выдвижении) до почти 93 000 к декабрю 2025 года. И этот импульс перенесся на цикл 2026 года: в июне на праймериз в Конгресс в Нью-Йорке трое кандидатов-инсургентов, поддержанных Мамдани (включая законодателя штата от DSA и докторанта, ранее не занимавшего никаких должностей), победили представителей истеблишмента, один из которых был действующим конгрессменом. В то же время кандидаты в мэры от демократических социалистов продвинулись в Вашингтоне (округ Колумбия) и Лос-Анджелесе. Издание The Hill резюмировало, что демократические социалисты заставляют нервничать мейнстримных демократов накануне промежуточных выборов, а национальный съезд DSA уже принял решение определить цели в Конгрессе на 2026 год и выдвинуть жизнеспособного кандидата в президенты от демократических социалистов в 2028 году. Чем бы всё это ни было, это больше не субкультура, что делает оправданным вопрос: во что на самом деле верит организация, находящаяся в самом центре этих процессов?

Внутри «Демократических социалистов Америки»

Организация DSA была создана в 1982 году как акт явного антикоммунизма – факт, который настолько противоречит её нынешней репутации. Майкл Харрингтон, её основатель, был самым влиятельным американским социалистом послевоенной эпохи. Он также был человеком, чье политическое становление представляло собой многолетний спор с ленинизмом. DSA была сформирована путем объединения Оргкомитета демократических социалистов Харрингтона с Движением «Новая Америка» на общей платформе демократического социализма. Этот социализм должен был достигаться путем выборов и коалиций внутри Демократической партии и рядом с ней, в постоянной оппозиции к советской модели. Организация вступила в Социнтерн – глобальную федерацию социал-демократических партий, таких как СДПГ в Германии. Видение Харрингтона было известным образом скромным: построить «совещательную группу» из либералов, профсоюзников и религиозных прогрессистов, которая сдвигала бы Демократическую партию влево. DSA 1980-х и 1990-х годов представляла собой широкую палату демократических марксистов, фабианцев, религиозных социалистов и левых сионистов, отличавшуюся от ленинистских группировок слева именно своей верностью плюрализму и институту выборов.

Эта специфическая антиленинская идентичность была прописана в её уставе: на протяжении большей части своей истории устав DSA содержал положение, позволявшее исключать членов, «находящихся под дисциплиной любой самопровозглашенной демократическо-централистской организации». Это был барьер, направленный непосредственно против энтризма – классической троцкистской тактики вступления в более крупную и мягкую организацию с целью её захвата или поглощения. Демократический централизм – ленинский организационный принцип, о котором идет речь, – предполагает, что партия может вести внутренние дискуссии, но обязана демонстрировать абсолютное единство на публике после принятия решения; основатели DSA считали его зародышем любого авторитарного перерождения левых и запретили его.

Взрывной рост численности после 2016 года изменил состав организации быстрее, чем её собственное самосознание. Новые члены DSA были преимущественно молодыми, радикально настроенными и либо совершенно не осведомленными о старых антикоммунистических спорах, либо откровенно от них скучающими. Внутренняя политика структурировалась в публично объявленные фракции (кокусы). На правом фланге организации (всё относительно) находятся Groundwork и Кокус социалистического большинства (Socialist Majority Caucus) – в целом реформистские течения, ориентированные на электоральную работу, коалиции с профсоюзами и прогрессистами и превращение DSA в функционального младшего партнера Демократической партии. В центре DSA находится кокус «Хлеб и розы» (Bread & Roses) – марксистская фракция, выросшая из среды журнала Jacobin, верная «стратегии рядового состава» (внедрение членов в стратегические отрасли для возрождения боевых профсоюзов). «Хлеб и розы» исполняет роль решающего голоса в организации.

А на левом фланге левых: «Красная звезда» (Red Star) – самопровозглашенный марксистско-ленинский кокус, основанный в Сан-Франциско в 2019 году, и Группа марксистского единства (Marxist Unity Group), основанная в 2021–2022 годах в ортодоксальной марксистской традиции Каутского и ранних большевиков. Их заявленный главный пункт программы – замена существующего американского конституционного строя новой социалистической республикой, включая ликвидацию Сената, Коллегии electors, права вето Верховного суда и независимого института президентства. На левом фланге левых также есть троцкистский кокус «Реформа и революция» (Reform & Revolution), Либертарно-социалистический кокус, «Истоки революции» (Springs of Revolution) и более мелкие коммунистические формирования, включая возникший в Нью-Йорке коммунистическо-автономистский кокус Emerge и, в прежние годы, фракцию, именовавшую себя Коммунистическим кокусом.

Баланс сил сместился на съезде 2023 года, когда коалиция, сформированная «Красной звездой», Группой марксистского единства и «Хлебом и розами», получила большинство в Национальном политическом комитете (NPC), вытеснив реформистскую коалицию, руководившую с 2021 года. Наблюдатели стали описывать NPC как многофракционный парламент, в котором большинство приходится собирать под каждый конкретный вопрос. Съезд 2025 года, состоявшийся через несколько недель после победы Мамдани на праймериз, подтвердил новый расклад: левые сохранили большинство, при этом, по оценкам симпатизирующих наблюдателей, явно коммунистические фракции получили узкое абсолютное большинство мест в NPC, после чего делегаты отменили запрет на демократический централизм. В материалах «Красной звезды» прежний пункт описывался как пережиток антикоммунистического прошлого DSA, а Группа марксистского единства открыто выступает за то, что она называет «истинным смыслом демократического централизма», при котором члены могут публично выражать несогласие, но обязаны подчиняться и помогать реализовывать решения большинства. Защитный заслон основателей против ленинистской организации был отменён голосованием – демократическим путем, руками членов, которые больше не видели в нём смысла.

Платформа DSA 2025 года «Трудящиеся заслуживают большего» была принята соотношением голосов 900 к 291; она включала такие пункты, как «Медицинская страховка для всех» (Medicare for All), «Новый зеленый курс», всеобщий уход за детьми, защита прав арендаторов и социальное жилье, прожиточный минимум и коллективная собственность на ключевые сектора, такие как энергетика и транспорт. Резолюции съезда поставили перед организацией цель превратиться в независимую массовую социалистическую партию, хотя отдельным голосованием было прагматично решено не отказываться от использования бюллетеней Демократической партии для конгрессной стратегии 2026 года и для выдвижения или поддержки кандидата в президенты от демократических социалистов в 2028 году. Съезд также подтвердил максималистские позиции по Палестине, направив ресурсы на движение BDS и приняв резолюцию, согласно которой «материальная поддержка сионизма» становится поводом для исключения из организации.

Как зафиксировано в собственных документах съезда и публикациях фракций, самопровозглашенные марксисты-ленинисты и революционные марксисты теперь занимают лидирующие позиции в национальном руководстве DSA, антиэнтристское правило отменено, а фракции, открыто призывающие к ликвидации конституционного строя, действуют в её рамках легально и успешно. Когда Дональд Трамп, заявив перед аудиторией «Коалиции веры и свободы» в 2026 году, что многие кандидаты от Демократических социалистов на самом деле являются заядлыми коммунистами, фактчекеры, посмеявшиеся над этим, в узком вопросе состава оказались менее точны, чем он. В то же время фактом остается и то, что рядовой платящий взносы член организации вовсе не является профессиональным партийным кадром.

От Берни к революции?

На риторическом уровне радикализация абсолютно очевидна. Кампании Сандерса представляли собой попытку реставрации «Нового курса» Рузвельта. Когда на Сандерса давили с требованием дать определение демократическому социализму, он указывал на Франклина Рузвельта и Данию. Практически никто в его окружении в то время не говорил об отмене Конституции или роспуске полиции. Однако десять лет спустя дискурс стал значительно более радикальным и дерзким. Публикации Группы марксистского единства описывают их негласную мечту как социалистическую революцию в США, а свою программу – как свержение конституционного строя в пользу новой республики. «Красная звезда» без обиняков называет себя марксистско-ленинской фракцией и утверждает, что выборы важны главным образом как инструмент строительства организаций рабочего класса, и она успешно добилась включения пункта об упразднении полиции и тюрем в национальную платформу DSA.

Дебаты на съездах включают споры об антисионизме как обязательном условии членства, а в одном из эпизодов имела место неудавшаяся попытка исключить маоистского активиста, чей небольшой кокус опубликовал заявление с выражением сочувствия человеку, обвиненному в убийстве двух сотрудников израильского посольства в Вашингтоне – исключение было заблокировано голосами левых фракций. Что касается Украины, значительная часть организованных левых заняла позиции в диапазоне от «анти-анти-Путин» до прямого кэмпизма, рассматривая НАТО как главного виновника войны. Эта позиция стоила им симпатий как среди либералов, так и среди восточноевропейских социалистов, и плохо вяжется с декларируемым движением антиимпериализмом.

Кроме того, в руководстве сдвиг также весьма измерим: революционные фракции удерживают баланс сил на национальном уровне, а structural-предохранитель от ленинской организации отменен. Если говорить об операционном поведении: чем движение занимается на практике? DSA выдвигает кандидатов на праймериз Демократической партии, ходит по домам, продвигает законопроекты о скучных, но важных вещах вроде арендной платы и автобусов. Сами революционные фракции, какова бы ни была их эсхатология, на практике ведут себя как весьма начитанные парламентские фракции. Сравнение с большевиками, к которому прибегают их оппоненты, рушится из-за очевидного отсутствия аналогии.

В чём все фракции действительно сходятся, так это в том, что капитализм в конечном счете должен быть заменён, а не отрегулирован. Сама Демократическая партия – это временный инструмент, а не дом, а Палестина – это определяющее обязательство. DSA представляет собой реальный спектр – от социал-демократов, которые чувствовали бы себя как дома в парламенте Дании, до небольшого числа людей, которые с той или иной оговоркой стали бы защищать большую часть коммунистического наследия двадцатого века.

Действительно ли это коммунизм?

Когда 38 процентов молодых американцев говорят социологу, что они positively относятся к коммунизму, под каким именно утверждением они подписываются? Институт Гэллапа дважды спрашивал американцев о том, что для них означает «социализм». В 1949 году самым популярным ответом была государственная собственность на средства производства. К 2018 году самым популярным ответом стали равенство и расплывчатая социальная щедрость, и лишь 17 процентов дали классическое определение. Если «социализм» сместился от экономической системы к синониму равенства, то «коммунизм», почти наверняка, проделал тот же путь. Аналитики самого Института Катона признают этот момент, поскольку в опросах определения терминам не давались.

Поведенческие свидетельства молодежи также указывают на это. Если мы посмотрим на то, за что молодые левые реально голосуют и вокруг чего организуются (медицинская страховка, бесплатное обучение, минимальная зарплата, всеобщий уход за детьми, бесплатные автобусы и т.д.), мы увидим, что это политическая архитектура Вены или Копенгагена, а не Гаваны. Мандат Мамдани – заморозка аренды, детские сады, продуктовые магазины – это муниципальная социал-демократия того типа, который был бы ничем не примечателен в собственном прошлом Нью-Йорка; город владел обширным фондом социального жилья, бесплатными университетами и муниципальными предприятиями на протяжении большей части двадцатого века при мэрах, которых никто не называл большевиками.

Самым показательным опросом Института Гэллапа может быть тот, который показывает 81 процент одобрения «свободного предпринимательства» и 95 процентов «малого бизнеса», даже когда «капитализм» идет ко дну. Те же самые респонденты, которым нравится слово «коммунизм», подавляющим большинством поддерживают рынок как таковой.

Здесь также присутствует элемент чисто протестного поведения: на протяжении семидесяти лет слово «коммунист» было самым эпатажным и вызывающим наименованием, которым американец мог себя назвать. Возможно, какая-то часть из этих 38 процентов просто троллит социологов.

Заключение

Семьдесят лет победы над коммунизмом обеспечили Соединенным Штатам долгий отпуск от старого вопроса политической экономии: кто, что получает и почему. И этот отпуск явно закончился. Молодое поколение по большей части не хочет революции; они просто хотят тех же условий и возможностей, которые были у их бабушек и дедушек. Самый значительный политический вопрос следующих двадцати лет заключается в том, способен ли кто-то в американском мейнстриме все еще предложить им это. Потому что если центр этого сделать не сможет, более радикальные группы ясно дали понять, что они продолжат предлагать кое-что другое.

Celina Substack

Перевод Алекса Левина