Нет, мы боимся не ислама, а людей, которые им руководствуются

Термин «исламофобия» неверный: мы не боимся ислама, который, в первую очередь, является идеей (как и любая идеология). Мы боимся действий некоторых людей, которые воплощают эту идею в жизнь, – при том, что, по иронии судьбы, им самим страшны такие идеи, как «свобода».

Photo by Malik Shibly on Unsplash

«Исламофобия» – странное понятие. Оно похоже на ситуацию, когда обвиняешь другого в том, в чем сам виноват. «Исламофобия» буквально означает «патологический страх перед исламом». Но это вдвойне неверно. Причем в ироническом смысле. Позвольте мне объяснить.

Я, будучи христианином, не боюсь идей, из которых (теоретически) складываются идеологии. Однако я боюсь поступков людей, придерживающихся идей, согласно которым я «менее человечен». И я почти уверен, что этот страх вполне оправдан.

Христиане и западные потребители – последние выросли в христианской культуре, но слепы к ней, как рыба к воде, – разделяют следующую предпосылку: каждый человек обладает одинаковой внутренней ценностью. И они верят, что эта вера разделяется всеми. К сожалению, среди мировых религий мы с этим остаемся в меньшинстве. И слепота по отношению к этой асимметрии делает нас уязвимыми.

В Коране сказано, что неверующие – это «самые презренные из созданий» (Аль-Байина, 98:6). Исламское право идет еще дальше: кяфир (то есть неверующий) классифицируется как «нечистый» – найис – и упоминается наряду с кровью, спермой, свиньями и собаками, и это не какая-то малоизвестная маргинальная интерпретация.

Я не боюсь идей. Я изучал философию, уделяя особое внимание логике и философии языка. Я высоко ценю отцов Церкви и действительно получаю удовольствие – и нахожу в этом глубокий смысл – от обсуждения «контраргументов» против моей веры, таких как теодицея. Если ты хочешь завоевать мое уважение и симпатию, покажи мне, в чем и где я ошибаюсь, – и таким образом помоги мне ошибаться меньше.

Я, конечно, не испытываю фобии или страха перед какой-то идеей. Однако, и я охотно это признаю, я вполне боюсь действий, которые являются прямым следствием того, что люди считают меня «менее человечным».

Ирония обвинения в «исламофобии» заключается в том, что обычно не предполагаемый исламофоб боится идей. Похоже, что именно мусульмане испытывают настолько сильный страх перед противоположными идеями, что нападают, угнетают или убивают людей, выражающих сомнения в их идеях. В этом смысле «исламофобия» была бы примером следования совету «обвиняй противоположную сторону в том, в чем сам виновен».

О, мы все ищем Бога, каждый по-своему. Так гласит дух «Притчи о кольце» Лессинга («Притча о кольце» – знаменитый эпизод из драматической поэмы Готхольда Эфраима Лессинга «Натан Мудрый» (1779), служащий центральной идеологической основой произведения, проповедуя идеи гуманизма, веротерпимости и просвещения. Действие происходит в Иерусалиме во времена крестовых походов. Мудрый еврей Натан рассказывает султану Саладину историю о кольце, которое передавалось от отца к любимому сыну и обладало магической силой делать владельца угодным Богу и людям. Когда отец имеет трех сыновей, которых любит одинаково, он заказывает копии кольца. После его смерти каждый сын претендует на то, что его кольцо истинное. Судья, к которому они обращаются, не может отличить истинное кольцо, но советует каждому верить, что именно его кольцо – настоящее, и жить добродетельно, так как подлинность кольца доказывается добрыми делами, а не магией. В этой притче три кольца символизируют три авраамические религии: иудаизм, христианство и ислам. Отец – это Бог, а сыновья – верующие. Лессинг через эту притчу утверждает, что истинная религия не может быть установлена насильно или доказана документально. Истинная вера проявляется в любви к ближнему, гуманизме и нравственных поступках, а не в слепом следовании догмам или спорах о том, чья вера «единственно правильная». «Притча о кольце» стала гимном религиозной толерантности в эпоху Просвещения, призывая к мирному сосуществованию различных конфессий. – Ред.), и другие масоны с удовольствием с этим соглашаются. Но это подразумевает моральную и духовную взаимозаменяемость. Я не согласен. Я едва ли вижу общую моральную почву с идеологиями, которые считают меня иным, «нечистым» существом. «Ты считаешь меня таким же нечистым, как сперма и свиньи, в то время как я считаю тебя ребенком Бога, точно так же, как и себя» – разве это похоже на общую моральную почву?

Я прочитал некоторые из их моральных принципов. Эти идеи вызывают у меня «страх» лишь в той мере, в какой им можно было бы следовать. Я не согласен с «полезными идиотами» Запада, которые хотят заставить нас лгать, что никаких принципиальных различий в ценностях не существует. И я хочу противопоставить им ценности моей традиции.

Иисус говорит: «Разве не продают двух воробьев за грош? И всё же ни один из них не падет на землю без воли вашего Отца. А у вас даже все волосы на голове сочтены» (Матфей, 10:29–30).

Каждому человеку присуще безграничное достоинство, будь то верующий или неверующий, мужчина или женщина, убитый в утробе матери или благословленный старостью. Это знание – бальзам для души. Однако нам также предписано не лгать и не лжесвидетельствовать.

Иисус ясно говорит: «Ваше „да“ пусть будет „да“, ваше „нет“ пусть будет „нет“» (Матфей, 5:37).

Когда Иисус просит меня подставить другую щеку, Он просит меня терпеть ваши оскорбления – и я так и поступлю. Но если вы захотите лишить меня жизни или свободы – будь то потому, что считаете меня менее человечным, или потому, что на самом деле именно вы боитесь идей, – я обращусь к вооруженным людям с просьбой защитить мою семью, мою церковь, мою страну и меня самого. Я буду благодарить этих людей и молиться за них – так же, как я молюсь за вас.

Душан ВЕГНЕР, «Еврейская панорама»