Достоевский в Яффо – или как «Гешер» превратил Карамазовых в аквариумный перформанс.
Евреи обожают Достоевского безответной любовью. Помню, в 9-м классе «Преступление и наказание» в программе, а потом, добровольно – эти серые тома из академического собрания сочинений – месяцы наркотического погружения, с питерской зимой за окнами, в духоту этих страстей, скандалов, гостиных, трактиров, подворотен, салопов, откровений, похоти, покаяний, убийств, богоискательства… оборвавшегося резко просветлённым пасхально-погромным диалогом чистых душой Алёши и экзальтированной девушки-инвалидки Лизы о «жиде», распявшем запытанного ребёночка и «ананасовом компоте», завершающим «Братья Карамазовы».
И вот, через 100 лет, за тридевять земель, в знаменитом израильском театре «Гешер» – культурной отдушине читавших когда-то Достоевского и Чехова русскоязычных, очередная премьера. «Братья Карамазовы»! (инсценировка Рои Хен, режиссёр Итай Тиран, в главных ролях Дорон Тавори, Анатолий Белый, Ариэль Бронз, Никита Гольдман, Владислав Пейсахович, Лена Фрайфельд и др., 2026 г.) Любопытно. Билеты на все дни проданы. Один нашёлся. Вместо метро, сугробов, вечерних фонарей, огней тетра, метро обратно… – Яффо, граффити, проплывающие в окне ледяного трамвая, остановка «Саламэ», сауна улицы… А так всё то же самое – полная народу площадь перед театром, приятные знакомые, фойе, красивые люди, буфет, звонок, полный зал, неторопливый поиск мест… «И взвившись занавес шумит».
За занавесом сцена: за деревянным столом все персонажи спектакля, под предводительством окровавленной Лизаветы Смердящей, победно распевают хвалу Б-гу. Сцена ударная, выразительная и многообещающая. Но дальше, к сожалению, спектакль, большей частью, превращается в какой-то претенциозный перфоманс. Освещённые резким казенным светом, стеклянные аквариумы, внутри которых разворачиваются сцены романа, перенесённые зачем-то в условную стерильную современность, сменяют друг друга. Вот, гордая, некогда, Катерина Ивановна в брючном костюме, превращённая в невыразительную начальницу производства, сидя на скучном диване в трёхзвездочном гостиничном номере, беседует со скромным Алёшей, расхаживающим в своей неизменной бутафорской рясе. Вот, в следующем аквариуме условный Христос, он же почивший старец, после пререканий с великим Инквизитором, встаёт и уходит, забирая свой ламповый крест, как меч Джидая. Вот, Б-гоборец Иван, в облике какого-то рок-хасида, в тусклых декорациях условного Макдональдса, с компьютером на столе, философствует с безличным Алёшей. Упрощённый, адаптированный Достоевский порой слабо веселит благодарную публику. Впрочем, в спектакле есть и комедийные моменты, возможно вопреки замыслу авторов. Например, неожиданно понравился длинный резиновый, скользкий, розовый крысиный хвост, тянущийся по сцене из-под халата-плаща дьявола-искусителя в облике Фёдора Ивановича, сводящего с ума материалиста Ивана. Какой-то новогодний «Щелкунчик»…
Наблюдая, как в следующем прозрачном кубе, развратник Фёдор Иванович, превращённый, благодаря харизматичной энергии ивритоязычного актёра – в какого-то пародийного, и в общем, симпатичного арса – с его жизнелюбием, пачками денег, и желанием пережить всех своих сыновей, ведёт, при ярком электрическом свете, в декорациях какой-то стерильной больничной кухни, с неизменным компьютером на столе, ведёт свой, один из самых таинственных в книге, – жуткий, намекающий, последний диалог с, не производящим никакого впечатления, Смердяковым, – поймала себя на непрошенном совете реквизиторам: на расстоянии нескольких улиц от театра, знаменитый Блошиный рынок в Яффо. Купите пару рваных атласных кресел, пыльные графины, керосиновую лампу, может, зловещие массивные часы с маятником, которые бы, вдруг, скрытые бархатной духотой портьер, отбили приговор… Всё же создание атмосферы на сцене никто не отменял.
На этом унылом фоне, страстная роковая русская любовь, со всей её пьяной щедростью, скандалиста Мити и бедовой Грушеньки, бегающей весь спектакль в блестящих шортах и высоких сапогах, особенно на жалком фоне скупого поляка –выглядит убедительно. И прощальный аккорд первого отделения – то ли танец, то ли драка, толи страсть, оборвавшийся арестом, по подозрению в убийстве, а затем тюрьмой и каторгой, – пожалуй, самая яркая сцена спектакля. Из удач также – мясная туша на крюке, невозмутимо разделываемая Смердяковым прямо над столом, где завтракает семейство. И призрак Лизаветы Смердящей – пластика её немого присутствия при каждой сцене, которое оканчивается добычей: когда она утаскивает вынутого из петли Смердякова – своего ребёночка.
Скудость художественных средств компенсируется вкраплением публицистики. На больших экранах – то застывшие крупные планы актёров, то чёрно-белые смутные пейзажи, камни в детских руках, злоба в глазах, отсылающие ненавязчиво, вероятно, к «насилию поселенцев», то кадры (зачем-то? почему-то?) разрушенной Газы с силуэтами мирных жителей на руинах (уничтоженных туннелей и складов ракет). В сочетании с этими фотографиями, в осовремененном, разъезжающем на красном автомобиле Мите, угадывается милуимник с посттравмой, который внезапно делится нахлынувшим воспоминанием с младшим братом, –потрясённым всепрощающим Алёшей. Правда, у Достоевского эпизод с ребёнком, весело застреленным на коленях у матери, – это зверства турок по отношению к мирному населению в Болгарии. Но лёгким движением авторского замысла с добавлением: «помню, вошли мы в деревню у самой границы» эпизод этот передан, в качестве воспоминания, осовремененному Мите.
Кстати, о «слезе ребёнка». (Но не еврейского). Дни премьеры совпали с очередной годовщиной Хевронского погрома. Остались фотографии. С большого экрана над сценой, в глаза зрителям, (особенно на гастролях) мог бы смотреть изувеченный малыш с забинтованной головой. Или, из времён ближе к Достоевскому, детские жертвы погромов конца 19-го века. Правда, справедливости ради, надо сказать, что со страшными погромами, прокатившимися по югу России, Фёдор Михайлович разминулся на 2 месяца. (Умер в феврале 1881-го, погромы начались в апреле 1881-го года). Но, опять же, справедливости ради, одесские погромы (более локальные) 1871-го года, он застал. Насколько известно, не отреагировал никак, занятый в то время написанием великого романа «Бесы». Возвращаясь к спектаклю, – жаль, что создатели, постеснялись дать завершающий диалог прекрасного Алёши и девушки-инвалида – Лизочки (про распятого мальчика и ананасовый компот) так он написан, и заменили ключевое слово на «один человек». Был бы прекрасный мост в современность. Может, слишком напрашивается ассоциация с резолюциями ООН и обвинениями «прогрессивным человечеством» Израиля в «геноциде» и намеренным сладостным убийством детей?
Зато, перенесённый на сцену психологический триллер «Преступление и наказание» (год выхода 2024, режиссёр Александр Молочников, инсценировка Катя Сассонская, в главных ролях: Ави Азулай, Мики Леон, Анатолий Белый, Нета Рот, Наташа Манор, Светлана Демидова, Лена Фрайфельд и др.) трудно обвинить в отсутствии ритма. Лихая чёрная комедия-треш с уклоном в «живые мертвецы» довольно оригинальное прочтение Достоевского, где главный вопрос – ни «обыкновенные и необыкновенные люди» «право имею» и т.д., а доведение человека до преступления родственниками и знакомыми.
И хотя по сюжету, Раскольников, как и романе, сначала убивает, а потом развёртываются все события, создаётся впечатление что действие в обратном порядке. Сначала мамаша, которая совершенно не в курсе, что сын давно бросил университет из-за неуплаты, пишет ему зачем-то длинное постное письмо о готовящейся жертве гордячки-сестры, которая собирается погубить свою жизнь с ненавистным человеком. «И всё ради тебя, Родя». Что он может сделать? Только достать денег и отменить этот ужас. Затем, с сочувствием выслушав в ночном кабаке случайного собутыльника, он ввязывается в проблемы семьи Мармеладовых. Несчастная Катерина Ивановна, расточая сначала исступлённую благодарность, всё охотнее и требовательнее берёт деньги – то на лечение, то на поминки. Живым укором приходит Соня и сразу ложится на кровать. Естественно, он суёт ей деньги, выпроваживая и избавляя от такой жертвы. Квартирная хозяйка, вырастая до размеров монстра издевается и дразнит: «откуда у тебя деньги? Ты ж не работаешь!» Старуха-процентщица напрашивается, зачем-то злобно разбивая при нём же его драгоценные (напольные) часы, единственную память об отце. Не вовремя появившуюся Лизавету долго просили уйти по-хорошему, пришлось забить отбойным молотком… и т.д.
Порфирий Петрович со своим скучным расследованием и методичным сортировкой подозреваемых отходит куда-то на третий план. Все (включая трупы) поют и танцуют по любому поводу. Зал смеётся. Ивритоязычная часть зрителей в восторге от русского писателя Достоевского. Разумеется, произведение надо судить по тем законам, по которым оно создано. Спектакль – треш-комедия-кабаре. Но есть одно «но». «Преступление и наказание» создано по другим законам. В самом романе нет ни одной сцены, ни одного героя, ни одного персонажа, который тянул бы на пародию, на сатиру – ни съедающий себя Раскольников, ни история Сони, ни история Дуни, из гордости собирающейся обречь себя на ад, ни раздавленный Мармеладов, ни эти адские поминки, ни девочка, прибежавшая к Раскольникову по поручению Катерины Ивановны с приглашением на приём. Ни этот кошмарный «светский» приём, окончившийся неизменным унижением, безобразным скандалом, чахоточным кашлем.
Такое ощущение, что автор своим спектаклем решал для себя вопрос: обыкновенный ли я читатель Достоевского или «право имею». Безусловно, имеет право. Так же, как и зрители.
Эта рассылка с самыми интересными материалами с нашего сайта. Она приходит к вам на e-mail каждый день по утрам.
