Когда политическое насилие становится приемлемым

Когда политические противники начинают восприниматься как экзистенциальная угроза, насилие может начать казаться добродетелью.

Иллюстрация: kontinentusa.com / AI

В Америке традиционно существует довольно простой способ справляться с политиками, которые нам не нравятся.

Мы голосуем против них.

Мы спорим, проводим предвыборные кампании, пишем письма, выступаем с речами, организуем митинги, жертвуем деньги, ставим раздражающие плакаты во дворах и в конечном итоге идём на избирательные участки.

Чего мы не делаем – так это не стреляем в них.

Или, по крайней мере, раньше именно так было принято считать.

Некоторые тревожные результаты новых опросов свидетельствуют о том, что эта граница стирается. «Окно Овертона» в отношении политических разногласий сдвигается.

Политолог Чикагского университета Роберт Пейп, директор Чикагского проекта по безопасности и угрозам, недавно описал новые результаты опроса, согласно которым 25 процентов взрослых американцев поддерживают «применение силы, чтобы не допустить, чтобы президентом стал Трамп». Среди тех, кто назвал себя сторонниками Демократической партии, этот показатель составил поразительные 44 процента.

Это не какая-то небольшая кучка экстремистов, прячущихся по подвалам.

Это почти половина опрошенных демократов.

А что именно означает слово «сила»?

Пейп говорит, что его исследовательская группа изучала этот вопрос с помощью фокус-групп и экспериментов с опросами. По его словам, среди тех, кто поддерживает применение силы против Трампа, 55 процентов понимали под этим в том числе убийство президента из винтовки, как во время покушения в Батлере, штат Пенсильвания.

Мы уже далеко ушли от разногласий по поводу предельных налоговых ставок или военных бюджетов.

Политическое насилие должно быть неприемлемым независимо от того, чей кулак, винтовка, коктейль Молотова или правительственный штык используется.

Но резкий рост поддержки применения силы именно для отстранения Дональда Трампа от власти поднимает другой вопрос.

Как мы вообще до этого дошли?

Возможно, часть ответа находится у всех на виду.

На протяжении многих лет американцам говорят, что Дональд Трамп – это не просто плохой президент или политик с плохими идеями. Его неоднократно сравнивали с Адольфом Гитлером, а его риторику – с риторикой нацистской Германии, как, например, в статье в The Atlantic.

Кампания Байдена даже опубликовала в 2023 году изображение под заголовком «ТРАМП ПОВТОРЯЕТ ЗА ГИТЛЕРОМ». Аналогичные сравнения делали демократические политики и политические организации, а Камала Харрис во время предвыборной кампании 2024 года публично согласилась с тем, что Трампа можно назвать фашистом.

Это не обычные политические оскорбления.

Гитлер остался в истории не как немецкий политик, с которым разумные люди просто расходились во мнениях по вопросам налогово-бюджетной политики. Он является одним из величайших воплощений зла в истории, ответственным за режим, уничтоживший миллионы людей.

И это различие имеет значение.

Существует хорошо известный исторический мысленный эксперимент: если бы вы могли вернуться в прошлое и убить Гитлера до того, как он пришёл к власти, сделали бы вы это?

Большинство людей понимают, что это интересная моральная дилемма, связанная со всеми проблемами, присущими попытке переписать историю. Убейте Гитлера – и, возможно, на его место придут Йозеф Геббельс, Генрих Гиммлер или кто-то другой.

Но что происходит, когда гипотетическая ситуация становится частью современной политики?

Если человек действительно принимает утверждение, что Дональд Трамп – это новый Гитлер, возникает неприятный следующий вопрос.

Если убийство Гитлера было бы оправданным, то почему убийство следующего Гитлера не должно быть оправданным?

Большинство американцев, слыша сравнение Трампа с Гитлером, понимают, что это политическая гипербола. Но не все мыслят абстрактно или распознают риторическое преувеличение.

Среди сотен миллионов американцев найдутся нестабильные, одержимые, разгневанные или просто фанатичные люди, которые воспримут это сравнение буквально.

Политическая риторика не нажимает на спусковой крючок.

Но риторика может способствовать формированию моральной системы координат, в которой человек решает, что нажать на спусковой крючок – это правильно и необходимо.

И Америка уже получила представление о том, куда ведёт этот путь.

В 2024 году Трамп чудом выжил после покушения в Батлере – пуля прошла всего в нескольких миллиметрах. Позже был арестован другой человек, который находился с винтовкой возле принадлежащего Трампу гольф-клуба.

А затем был убит Чарли Кирк.

То, что последовало за его убийством, было почти столь же тревожным, как и само убийство. Люди праздновали его смерть в интернете, публиковали шутки и мемы по этому поводу, а к первой годовщине убийства даже рекламировались мероприятия, высмеивавшие его смерть.

Задумайтесь, что это означает.

Муж и отец был убит, очевидно потому, что кто-то ненавидел то, что он представлял в политическом отношении, а для некоторых американцев надлежащей реакцией на это стало веселье.

Затем есть Луиджи Манджоне, которого обвиняют в убийстве генерального директора UnitedHealthcare Брайана Томпсона.

Необязательно защищать американскую систему медицинского страхования, чтобы понимать: убийство руководителей страховых компаний не является законной формой защиты интересов потребителей.

Тем не менее Манджоне в определённом смысле стал народным героем. Опрос Generation Lab среди студентов колледжей показал, что 45 процентов больше сочувствовали Манджоне, чем Томпсону, а 48 процентов считали убийство Томпсона полностью или в некоторой степени оправданным.

Это ненормально.

Или, по крайней мере, так быть не должно.

Современная культура также обесценила человеческую жизнь.

Эвтаназия в Канаде, эвфемистически называемая «медицинской помощью при умирании», теперь составляет одну из двадцати смертей в Канаде.

Аборт на поздних сроках беременности теперь разрешён законом в девяти штатах США.

А затем есть Линдси Клэнси, которая демонстрирует, что убийство собственных детей якобы допустимо при определённых обстоятельствах.

Как только убийство становится приемлемым потому, что жертва олицетворяет что-то, что мы ненавидим, или потому, что она является обузой, мы пересекаем важную черту. Сегодня это руководитель страховой компании. Завтра – консервативный активист. Послезавтра – президент.

И где именно проходит граница этого принципа?

Если применение силы оправдано для того, чтобы не допустить Трампа к управлению страной, то как насчёт членов его кабинета?

Членов Конгресса, голосующих за его программу?

Судей, поддерживающих политику администрации?

Политических назначенцев?

Людей, работающих в федеральных консультативных комитетах?

Самих избирателей Трампа?

Последняя возможность – не чисто теоретическая. В 2024 году кандидат в Конгресс от Демократической партии Паула Коллинз говорила о необходимости «перевоспитать» сторонников Трампа и признала, что описанное ею действительно звучит как «лагерь перевоспитания».

Позже она заявила, что имела в виду гражданское образование, но, возможно, сама эта терминология должна была прозвучать тревожным сигналом. Мы уже слышали подобные эвфемизмы.

Нацистские концентрационные лагеря назывались «лагерями превентивного заключения», призванными привести к «окончательному решению».

История располагает богатым опытом правительств, которые «перевоспитывали» людей, чьи политические убеждения считались неприемлемыми.

Ни к чему хорошему это не приводило.

Есть также важное различие между политическим убийством и использованием правительством военных сил или Национальной гвардии во время гражданских беспорядков.

Президенты обеих партий использовали федеральные силы или передавали Национальную гвардию под федеральное управление в периоды серьёзных беспорядков. Вопрос о том, было ли конкретное применение сил конституционным, необходимым или чрезмерным, вполне законно обсуждать.

Это категорически отличается от ситуации, когда частный гражданин решает, что его политический противник должен умереть.

Демократия предоставляет исключительно эффективный клапан для сброса политического напряжения.

Он называется выборами.

Вы организуете кампанию. Убеждаете людей. Выдвигаете кандидатов. Приводите аргументы. Ваши оппоненты приводят свои.

Затем решение принимают избиратели.

Иногда побеждает ваша сторона. Иногда она проигрывает.

Проигравшая сторона не имеет права заменять избирательный бюллетень винтовкой.

Именно поэтому бездумное приравнивание политических противников к нацистам настолько опасно. Сравнение с нацистами и Гитлером не просто говорит: «Эти люди неправы».

Оно говорит нечто гораздо более глубокое: эти люди – зло, демократия может оказаться неспособной их остановить, и поэтому чрезвычайные меры могут быть оправданы.

Как только эта предпосылка принимается, политическое насилие перестаёт выглядеть как политическое насилие.

Оно начинает выглядеть как героизм.

Возможно, это помогает объяснить тревожные цифры, которые обнаруживает Пейп.

Вокруг этого вопроса существует немало лицемерия. Каждое политическое племя склонно замечать насилие, совершённое другой стороной, одновременно находя сложные объяснения насилию, связанному с собственной стороной.

Республиканцы должны безоговорочно осуждать политическое насилие со стороны своих сторонников. Демократы должны делать то же самое.

Но 44 процента – это не маргинальная группа.

Это предупреждение.

Америка пережила ожесточённые выборы, ужасных президентов, непопулярные войны, массовые беспорядки, политические убийства, экономические депрессии и гражданскую войну. Наша политическая система выживает только потому, что достаточно людей продолжают принимать одну фундаментальную договорённость:

Мы разрешаем политические разногласия посредством убеждения и выборов, а не посредством насилия.

Нарушьте эту договорённость – и очевидной точки остановки больше не будет.

Если убийца получает право решать, что избиратели сделали неправильный выбор, выборы теряют смысл.

И если мы когда-нибудь дойдём до того, что убийство политических противников будет считаться приемлемой формой политического самовыражения, вопрос уже будет заключаться не в том, находится ли американская демократия в опасности.

Вопрос будет в том, что придёт ей на смену.

Источник

Перевод Рины Марчук