Елена Пригова | Президентская остановка

Почему признание 2026 года важнее всех прежних объяснений.

Хотелось закрыть тему 25‑й годовщины страшного 11 сентября, но она подбрасывает всё новые информационные сливы и не отпускает… 13 сентября 2026 года, воскресенье. На нью‑йоркской станции WABC, в передаче Джона Катсиматидиса «The Cats Roundtable» восьмидесятилетний Билл Клинтон сказал то, что звучит как откровение только для тех, кто не читал бумаги. Он уполномочил Центральное разведывательное управление устранить Усаму бен Ладена. Управление в последний миг сорвало замысел, боясь мирных жертв. Он тогда это решение не оспаривал. Теперь жалеет, что не сделали больше.

Это удобный рассказ к 25‑летию американской трагедии, произнесённый в чужом эфире, когда мёртвые уже не зададут вопросы, когда жалость к врагу отливается кроваво в своём доме. Но у истории нет сослагательного наклонения…

Разведка и Белый дом знали имя задолго до того воскресенья 13 сентября этого года. А я лишний раз напомню для закрепления урока: 7 августа 1998 года люди бен Ладена взорвали посольства в Найроби и Дар‑эс‑Саламе. 224 человека погибли. Двадцатого августа Клинтон ответил ракетными ударами по лагерям Талибана в Афганистане и по заводу в Судане. Цель ушла. Ещё раньше, в мае 1998 года, директор ЦРУ Джордж Тенет остановил уже отрепетированный захват в Кандагаре, мотивируя остановку понятным – слишком велик был риск провала, гибели своих людей и крови среди жителей. В декабре того же года удар по Кандагару снова отложили из‑за оценки примерно в 300 женщин и детей. 10 сентября 1998 года в президентской сводке уже стояла фраза о самолёте, начинённом взрывчаткой, который могут направить на американский город. 4 декабря того же года – запись о подготовке к угону машин. Майкл Шойер и Энрике Прадо в «станции Алек» с девяносто шестого года сообщали именно об этой угрозе.

Ричард Кларк в Совете национальной безопасности требовал жёстче. Сэнди Бергер держал линию Белого дома. Юристы спорили, как написать указ, чтобы не нарушить запрет на политические убийства и одновременно не связать руки тем, кто должен стрелять.

Поэтому решения разведки нельзя свести к одной сцене «в последний миг». Это была система предупреждений и осторожности. Сведения запаздывали, а приказы президента Клинтона были скользкими: сначала захват для суда, смерть только в случае крайней необходимости. И это желание вести войну с террором по правилам. Но кто устанавливает правила для террористов?

После скандалов в Центральной Америке управление боялось снова оказаться на скамье за убийство. Пакистанский замысел 1999 года умер вместе с правительством Наваза Шарифа, когда власть взял Первез Мушарраф. Всё это правда, но правда и в том, о чём Клинтон сам сказал Катсиматидису слова, которые дороже любой сводки: «Я их не оспаривал». Значит, последняя остановка была не только служебной. Она была президентской.

Юридически бездействие такого рода почти не наказуемо, и в этом весь скандал нравственности. Конституция Соединённых Штатов не знает статьи «не предотвратил катастрофу». Клятва хранить страну – просто политический обет, а не состав преступления. Комиссию по расследованию 11‑го сентября собрали не как уголовный суд, а как разбор системы. Она размазала вину между ведомствами и двумя администрациями и написала про «провал воображения».

Гражданин не может подать иск к бывшему президенту за то, что тот не переломил Тенета в мае девяносто восьмого. Должностные решения закрыты иммунитетом. После пожара Конгресс 18 сентября 2001 года дал следующему главе государства открытое разрешение на применение силы, которой у Клинтона в таком виде не было.

Закон всегда лучше умеет разрешать войну после крови, чем судить за кровь, которой не предотвратили. Поэтому сегодня никто не сядет: не сядет Клинтон, не сядет Тенет, не сядут юристы, которые вылизывали слова указа, пока цель уходила из комнаты.

И только вопрос не отпускает: почему Клинтон молчал все эти годы? Впрочем, вопрос неточный. Он не молчал и 10 сентября 2001 года, за сутки до удара, в Австралии перед деловыми людьми он уже рассказывал про Кандагар, в котором мог убить террориста №1, но пришлось бы снести городок и 300 мирных жителей, и тогда он стал бы не лучше бен Ладена. Перед комиссией он говорил, что читал каждую бумагу и хотел его мёртвым, но не хватало «действенных сведений».

В мемуарах Клинтон жалел, но молчал он о другом – о самой удобной для обвинения фразе: я мог настоять и не настоял. Эту фразу нельзя было произносить, пока Хиллари шла в сенат и в Белый дом, пока фонд носил фамилию его, пока республиканцы, как Марко Рубио, в феврале 2016 года не напомнил ему об «ответственности за башни»…

Но в 2026‑м, когда юбилей требует «правды», ЦРУ в день траурного юбилея вывалило старые сводки и можно уже выстроить рассказ заново: я хотел, они испугались, рок довершил. Вопросы есть? Какие вопросы?

А вопросы остаются и этика клятвы здесь присутствует, потому что человек кладёт руку на книгу и обещает беречь людей, которые никогда не увидят секретной папки. Если потом он говорит, что не спорил со страхом своих служб, он признаёт, что клятву исполнял как процедуру, а не как долг.

А разведка имеет право бояться ошибки. Президент, связанный присягой, этого права уже не имеет в той же мере. Он обязан выбрать, чьи смерти страшнее: чужие в Кандагаре в 1998‑м или смерти своих граждан на Манхэттене, в Пентагоне, в лесах Пенсильвании в 2001‑м.

Верить этому голосу в эфире WABC можно только как свидетельству о самочувствии власти, не как приговору истории. История уже записана датами и все они уже упомянуты выше и мы их обязаны помнить. 13 сентября 2026 года рассказчик Клинтон объяснил, что злился. А мы злы вот уже более четверти века и между этими всеми датами лежит город, которого могло не быть в таком виде, если бы однажды страх ошибки проиграл страху за своих. За этот промежуток по закону не отвечают. По клятве – отвечают. Клинтон клялся дважды на Библии короля Якова, подаренной ему бабушкой… Вот президенту Клинтону перед Богом и держать ответ.