Елена Пригова | Paramount: покупка без права владения

Новости прилетают ежечасно 25-м кадром в сознание и уже не знаешь, чего ждать от этого кино, а точнее – цирка. Впрочем, последний давно в жанровом составляющем. Но забудьте о жанрах – и все они меркнут перед жанром бизнес компромиссов во имя власти над сознанием отупевшей давно зрительской аудитории…

Теперь и сути – она простая и почти обидная. Paramount Skydance покупает Warner Bros. Discovery за сто десять миллиардов. Вместе со студиями, HBO и стримингом в эту покупку входят CNN и уже свой CBS. Хозяин платит как за империю. С новостями ему разрешают обращаться как с чужой квартирой: жить можно, ключи от комнат не дают.

А далее копаем глубже и на поверхность всплывает антимонопольный иск двенадцати штатов против сделки Paramount Skydance и Warner Bros. Discovery, который еще в июле этого года Калифорния и ещё одиннадцать штатов подали в федеральный суд Северной Калифорнии (дело California v. Paramount Skydance, No. 4:26-cv-07116). иск по статье 7 закона Клейтона. Они утверждали, что объединение двух гигантов ослабит конкуренцию в прокате фильмов и в продаже базовых кабельных каналов: меньше картин, выше цены, хуже условия для кинотеатров и работников. Штаты просили суд запретить закрытие сделки.

И 21 сентября 2026 года стороны наконец договорились. Штаты отзывают требование остановить слияние. Взамен Paramount подписывает пятилетний судебный декрет: сколько фильмов выпускать, сколько тратить на американские съёмки, как торговать кабелем, какой создать редакционный совет для CNN и CBS.

Отдельно был иск гильдии сценаристов (WGA) о том же слиянии. Его сняли тем же днём, но за другие условия: 17,5 млн в медфонд гильдии, оплата адвокатов и пятилетний запрет увольнять сценаристов эфира CBS News. Собственно, это суть «тридцати фильмов в год», это условия именно штатовского иска.

Чтобы штаты сняли иск, компания согласилась на пятилетний план. Не рыночный план, а судебный. Тридцать фильмов в год, потом тридцать два. Двадцать из них для широкого проката, часть обязана быть блокбастерами, четыре – независимыми. При слове «независимый» возникает вопрос: от кого/чего?

Если объединённая компания за год выпустит в прокат меньше обещанного числа фильмов, т.е. в первые два года меньше тридцати, потом меньше тридцати двух, – она платит штраф: 30 миллионов долларов за каждый недостающий фильм. Эти деньги Paramount отдаёт не зрителям и не кинотеатрам. Около половины уходит в пенсионные и медицинские фонды голливудских профсоюзов: сценаристам, актёрам, режиссёрам, цеховым техникам и водителям павильонов. Ещё часть идёт в калифорнийский фонд помощи оставшимся без работы киношникам. Остаток – ассоциации генпрокуроров, чтобы финансировать следующие антимонопольные дела. Если недовыпуск станет постоянным, суд может заставить компанию продать долю в студии Miramax.

Отдельно от штрафа за фильмы компания обязана каждый год тратить на съёмки в США минимум на триста миллионов долларов больше, чем тратила в 2025-м. Площадки Paramount на Мелроуз-авеню и Warner Brothers в Бербанке пять лет нельзя продавать и закрывать. Кинотеатрам три года нельзя поднимать прокатную плату. Фильм широкого проката должен идти в зале не меньше сорока пяти дней, а в подписочный стриминг его нельзя выкладывать раньше чем через девяносто дней после премьеры.

Кабельные каналы бывшего Paramount и бывшего Warner пять лет нужно продавать операторам по отдельности, как будто это ещё две разные фирмы: нельзя увязывать один пакет с другим и нельзя подглядывать в чужие тарифы. Если компания это нарушит, суд может обязать её продать Comedy Central, VH1 и каналы линейки BET.

Сценаристов эфирных новостей CBS пять лет нельзя увольнять. За то, что гильдия сценаристов сняла свой собственный иск против сделки, Paramount отдельно платит ей семнадцать с половиной миллионов в медицинский фонд и покрывает адвокатские расходы. Гильдия так и написала: слияние, на её взгляд, вредное, но без штатов судиться слишком дорого. Рынок она не остановила. Она выставила счёт за то, что рынок всё равно состоится.

Вот тут и выходит профсоюзная школа, которая «школа коммунизма». Гильдия не пишет реплику злодея и не ставит штамп на сюжет. Она пишет правила, без которых реплика не дойдёт до съёмки: кто в титрах, сколько человек в комнате, можно ли подсунуть черновик нейросети и выгнать штат до площадки. Комната сама допишет, кого жалеть. Гильдия только делает эту комнату дорогой, устойчивой и почти незаменимой, в том числе за столом новостей, который новому хозяину пять лет нельзя почистить.

И спрашивается, что тут курят. Антимонопольный закон придумали, чтобы компания не душила конкурентов и не вздувала цену. Здесь тем же законом компании велели выпускать заранее известное число картин, держать заранее известную цену для кинотеатров, торговать кабелем так, будто слияния не было, и отстёгивать профсоюзам штраф, если план по штукам не выполнен. Качество кассы, вкус зрителя, провал или хит на это почти не влияют. Не хватило фильма – плати, как не хватило гвоздей в цехе. Это уже не рынок, а пятилетка с голливудским лицом. Планы пишут не зрители. Планы пишут генпрокуроры штатов и гильдии. Планы партии – планы народа! И вот наевшись этого неперевариваемого, вам предлагают дерьмецо посмотреть, а заодно за ваши деньги еще и 25-м кадром повестку DEI втюхнут.

Редакционный совет в этой конструкции – отдельная реликвия. Пять журналистов со стажем. Не больше двух от одной партии. Назначает их совет директоров той же компании, которую они должны сдерживать. Правительство людей не утверждает, зато штаты могут тащить компанию в суд, если совет сочтёт, что хозяин нарушил «честность» и «независимость». Перечитать последнее предложение трижды… для понимания сути героического Голливуда.

Принципы не выдумают заново: заморозят вчерашние внутренние кодексы CBS и CNN. Споры сотрудников о предвзятости совет может слушать. Снять главреда, сменить политических ведущих, склеить CNN с CBS – этого права у него нет.

И вот где грустная шутка доходит до Первой поправки. Её писали, чтобы государство не командовало речью. Теперь штат через декрет требует «объективность» и защиту редакции от владельца – и одновременно не трогает ту редакционную культуру, которая годами кормит одну сторону улицы.

Крупные старые дома Нью-Йорка и Голливуда можно скупить пакетом: кино, стриминг, новости, детские каналы, вечерний прайм. Справа в том же калибре почти никого. Fox большой, но это другая юридическая клетка, без такого совета и без такой пятилетки. Остальные просто ниши. Слово «правый» вообще обидно точное: правый, прав, правда – один корень. В этой сделке корень не запретили. Его просто не обязали звучать. Потом общество удивляется, откуда столько левизны в голове. А она не из воздуха. Её каждый вечер приносят те же экраны: фильм учит, кого жалеть, новости учат, кого винить. Сознание не ломают дубинкой. Его гладят двенадцать часов в сутки и называют это свободой прессы.

Первая поправка при таком раскладе начинает напоминать коврик у парадного. Об неё вытирают ноги все: корпорация, которая купила голос и не смеет им пользоваться; штат, который под видом антимонополии пишет план выпуска и цены; профсоюз, который меняет иск на медфонд и неприкосновенность штата; редакция, которая требует независимости от хозяина и не терпит независимости от собственной повестки. Закон против монополии в итоге помогает собрать под одной крышей огромный кусок культурной машины и запрещает новому владельцу эту машину перенастроить. Рынок как будто защитили, смысл собственности вроде бы сохранили. Зритель свободен выбирать, но выбирать можно только из того, что пятилетка уже положила на полку.

Кто-то назовёт это рассветом независимости. Кто-то увидит обычный закат: купил континент картинок, заплатил гильдиям и штатам за право не трогать суфлёр, и теперь содержит храм, в котором ему не служат. Смеяться можно. Вот только смех гоголевский – сквозь горькие слезы, потому что «дежавю»: всё по процедуре, всё по декрету, всё на пять лет вперёд. А привычка, как всегда, переживёт и декрет, и хозяина.