Елена Пригова | Америка между двумя революциями

В Российской империи между февралём и октябрём 1917 года существовала странная пауза. Старый порядок уже рухнул, Временное правительство ещё пыталось говорить языком законности и прогресса, а на улицах уже собирались те, кто понимал: власть лежит на улице, и её достаточно просто поднять. Никто по-настоящему не верил, что кучка профессиональных революционеров, финансируемых из-за границы и говоривших о диктатуре пролетариата, сможет перехватить огромную страну. Они казались слишком смешными, слишком крайними, слишком оторванными от жизни. А потом оказалось, что именно смешные и крайние умеют лучше всех организовывать хаос.

Screenshot

Сегодняшняя Америка всё больше напоминает ту самую паузу. Только вместо Петрограда – Нью-Йорк, вместо Совета рабочих депутатов – Демократические социалисты Америки, а вместо «Вся власть Советам!» – аккуратные формулировки про «грязный разрыв», «партию-суррогат» и «насильственный процесс». Страна до сих пор считает себя крепостью либеральной демократии, а раковые клетки уже давно работают внутри её собственной партийной системы, университетских кампусов и цифровых пространств, где формируется новое поколение.

ДСА начинались как маленькая организация старых социал-демократов. Майкл Харрингтон, их основатель, верил в «перестройку» – медленное, почти культурное проникновение в Демократическую партию, чтобы сделать её левее. Это была стратегия терпеливых.

Потом пришёл Берни Сандерс. Две его президентские кампании взорвали членство организации: с пяти-шести тысяч человек она выросла почти до ста тысяч. Молодые, злые, уверенные, что система прогнила до основания, хлынули внутрь. И вместе с ними пришла новая стратегия с такой говорящий сутью – «грязный разрыв». И взорвали партию ослов изнутри.

Все предельно просто: использовать демократический бюллетень как временный инструмент, строить параллельную машину, а потом, когда накопится сила, разорвать. На практике разрыв всё время откладывается. Получается то, что сами участники уже называют «грязным пребыванием»: сидеть внутри, побеждать на праймериз, называть себя демократами и одновременно открыто говорить, что весь этот порядок нужно вырвать с корнем.

Один из активистов, Майкл Байер, сказал это почти без прикрас: «Истеблишмент Демократической партии, который у нас есть, должен быть вырван с корнем… Мы действительно можем начать захватывать государственный корабль и направлять его в нашем направлении, но это будет, знаете ли, насильственный процесс». Насильственный процесс: не реформы, не выборы, именно процесс. Слово выбрано с холодной точностью.

В 1917-м тоже говорили о «процессе». Потом оказалось, что процесс включает расстрелы, концлагеря и голод.

Параллельно с организационным ростом идёт идеологическая мутация. Классическая классовая борьба Маркса, в которой буржуазия против пролетариата, в современных условиях странным образом сплавляется с другими потоками ненависти. Антиизраильская риторика перетекает в антисемитскую с пугающей лёгкостью. Хасан Пайкер, один из самых влиятельных левых стримеров с миллионной аудиторией молодых и горячих, в августе 2026 года произнёс фразу, от которой должно было стать неловко даже самым закалённым: если американские евреи продолжат «ставить Израиль на первое место», то «в конце концов кто-то придёт и предпримет действия не против Израиля, заметьте, а против американских евреев».

Это уже не критика политики. Это прямое перекладывание ответственности за возможное насилие на самих жертв. «Виноваты сами евреи» – формула, которая в разные эпохи звучала на разных языках, но всегда заканчивалась одинаково.

Пайкер не маргинален. Он ездит по кампаниям, поддерживает кандидатов ДСА, появляется рядом с Абдулом Эль-Сайедом в Мичигане, поддерживает связи с теми, кто выигрывает в Нью-Йорке. Зохран Мамдани, прошедший через машину нью-йоркских социалистов, стал символом того, как эта сила уже не просто протестует, а берёт власть в крупнейшем городе страны. Богатые наследники, университетская интеллигенция, стримеры с дорогими домами и «Porsche» за двести тысяч – всё это странным образом уживается с риторикой о пролетариате и уничтожении капитализма. «Икорные социалисты», как их называют. Они живут в системе, которую обещают разрушить, и искренне не видят в этом противоречия. В 1917-м тоже были такие: говорили о равенстве, а ездили в отдельных вагонах.

Молодёжь, которая составляет основу этой новой силы, выросла в особых условиях. Социальные сети, постоянное ощущение обиды, культ травмы, радикальная экологическая и расовая риторика, презрение к «нормальной» жизни – семье, работе, стране. Им объяснили, что Америка – это воплощённое зло: расизм, империализм, колониализм, поддержка Израиля. И вот уже классовая борьба смыкается с антисемитизмом и с отдельными исламистскими нарративами о «сопротивлении».

Получается гремучая смесь, которую в начале XX века ещё нельзя было представить в таком виде. Тогда большевики были враждебны религии в принципе. Сейчас часть левых готова закрывать глаза на самые архаичные формы религиозного насилия, если оно направлено против правильного врага.

Ирония ситуации в том, что Америка до сих пор считает себя привитой от этой болезни. «У нас же демократия, у нас же Конституция, у нас же свобода слова». Именно поэтому раковые клетки работают так эффективно. Они используют свободу слова, чтобы подрывать саму возможность свободного общества. Они используют демократические праймериз, чтобы захватывать партийный аппарат. Они используют университеты, чтобы готовить кадры, которые потом будут объяснять, почему Конституцию нужно «преодолеть». Клифф Коннолли из руководящих структур ДСА говорил об этом открыто: Конституция – «препятствие», которое социалисты должны «преодолеть, чтобы совершить революцию».

Спонсоры хаоса редко выглядят как злодеи из дешёвого романа. Это фонды, университетские кафедры, медиа-платформы, частные доноры, которые искренне считают, что финансируют прогресс. Часть денег идёт через сложные цепочки неправительственных организаций. Часть – просто через культурный капитал: быть «на правильной стороне истории» в определённых кругах до сих пор считается обязательным. Молодые активисты искренне верят, что разрушают несправедливость. Они не замечают, или не хотят замечать, что вместе с несправедливостью разрушают и те институты, которые ещё хоть как-то сдерживают хаос.

Кто может спасти Америку? Вопрос звучит почти театрально.

Республиканцы? Часть из них до сих пор играет в старую игру «мы – партия порядка», не понимая масштаба культурной и демографической трансформации.

Умеренные демократы? Они слишком долго делали вид, что левый фланг – это просто «энергичная молодёжь», которую можно приручить.

Университеты? Они стали одним из главных инкубаторов.

Суды? Они ещё держатся, но давление растёт.

Сами граждане? Многие уже устали, многие ушли в частную жизнь, многие просто не верят, что от них что-то зависит.

В 1917 году тоже были люди, которые говорили: «Это пройдёт. Российская империя слишком велика, чтобы её захватила кучка фанатиков». Потом выяснилось, что величина страны не защищает от организованной воли к разрушению.

Америка пока ещё не в октябре. Она всё ещё в том странном промежутке, когда можно делать вид, что всё под контролем. Но раковые клетки не спрашивают разрешения. Они просто делятся. И пока страна спорит о процентах, о рейтингах, о том, кто кого «переиграл» на праймериз, внутри уже работает другая логика – логика тех, кто открыто говорит о насильственном процессе и о том, что определённые группы населения сами виноваты в ненависти к себе.

Грустная ирония в том, что спасение, если оно вообще возможно, потребует того, чего современная Америка разучилась делать: называть вещи своими именами, защищать собственные институты без стыда и понимать, что не всякая «прогрессивная» риторика ведёт к прогрессу. Иногда она ведёт прямо в 1917 год. Только на этот раз декорации будут другими, а финал, возможно, ещё страшнее – потому что страна, которая могла бы остановить процесс, слишком долго убеждала себя, что процесса нет.

Спасёт ли кто-нибудь? История редко даёт утешительные ответы. Она просто показывает, что бывает, когда элиты и общество предпочитают не замечать, как внутри них уже давно работает чужая воля.