Эдуард Малинский | Примат национального фактора над интернациональным

Почему пролетарский интернационализм рухнул при первом столкновении с реальностью.

Автор иллюстрации – Семен Скрепецкий

Одним словом, налицо примат национального фактора над интернациональным, примат национальной составляющей над классовыми интересами – даже если выразителями этих интересов являются «братья по классу», но граждане другой страны. Это последний гвоздь в крышку гроба так называемого пролетарского интернационализма.

К мировому господству сильные мира сего стремились всегда. Несмотря на трудности достижения этой цели, она служила путеводной звездой. Идея не нова, но то, что никому и никогда не удавалось её осуществить, говорит само за себя. Александр Македонский в своё время отступил; античный мир даже не пытался выйти за пределы «цивилизованного» Средиземноморья. Батый, который, как считают многие историки, мог ворваться во Францию и на Апеннинский полуостров, не рискнул. Бонапарт закончил свои дни на острове Святой Елены, а Гитлер – на полу подземного бункера, последней территории Третьего рейха.

Так устроен мир: он всегда многополюсный. И если агрессору удаётся на короткое время получить военное преимущество и потеснить соседей, остальные – из чувства самосохранения – быстро забывают старые обиды и идеологические разногласия и формируют единый фронт сопротивления. Самый характерный пример – антигитлеровская коалиция времён Второй мировой войны. Никто не желает добровольно подчиняться чужой власти. Все стремятся к свободе и независимости. Поэтому даже слабые государства объединяются в союзы и коалиции, чтобы защититься от более сильных соседей.

Именно из этой логики исходили Маркс и Энгельс, считая возможной победу социалистической революции только одновременно в большинстве капиталистических стран. Революция могла начаться в наиболее слабых звеньях цепи, но чтобы предотвратить реставрацию капитализма извне, таких звеньев должно было быть много. Маркс и Энгельс рассуждали теоретически; Ленину же пришлось столкнуться с этим в реальности.

Первой «ласточкой» стал Брестский мир. Согласно доктрине ортодоксальных марксистов, прежде всего Троцкого, Советская власть в России – ничто по сравнению с перспективой мировой революции. Поэтому Троцкий, руководя переговорами с немцами, сознательно провоцировал их формулой «ни мира, ни войны» на вторжение в беззащитную Россию, рассчитывая, что это вызовет революционное выступление германского пролетариата. Судьба Совнаркома его не интересовала: Россия, в его представлении, была лишь топливом для разжигания пожара мировой революции.

Но немцы, вместо того чтобы раздувать революцию, спокойно, в пассажирских вагонах, прошли от Риги, Минска и Бессарабии до Пскова, Белгорода и Ростова-на-Дону. Большевиков спасло только то, что Германия уже стояла на грани поражения на Западном фронте. России нужно было лишь удержаться несколько недель.

Через два года ситуация изменилась. Летом 1920-го наступление Красной Армии на Варшаву создавало реальную возможность прорыва на Запад. Боевой клич Первой Конной армии Будённого – «Даёшь Варшаву! Даёшь Берлин!» – отражал настроение момента. Падение Варшавы открывало путь в Европу, обескровленную Первой мировой: сопротивляться было некому. Пилсудский признавал: эта война «чуть не перевернула судьбу всего цивилизованного мира».

Но произошло «чудо на Висле»: Пилсудский разгромил советские армии. Если бы на месте Тухачевского оказался более грамотный командующий, если бы после неудачи были подтянуты резервы и наступление возобновлено, Красная Армия могла выйти к германским границам. И тогда почему бы не «подбросить сухих поленьев в тлеющие угли немецкой социалистической революции»?

Но история не признаёт сослагательного наклонения. Ленин увидел главное: пролетариат соседних стран вовсе не ждёт Красную Армию. Любое вторжение воспринимается не как освобождение от капитала, а как классическая оккупация. Деморализованный противник, прижатый к Висле, внезапно превращается в нацию, готовую защищать своё государство. Польские рабочие и крестьяне, вчерашние «братья по классу», в шинелях армии Пилсудского сражались за свою страну. Национальный фактор оказался сильнее классового.

Продолжение войны требовало напряжения всех сил. В тылу – разруха, недовольный пролетариат, Кронштадт, Врангель. Когда белые вышли с Перекопа в Северную Таврию, Ленин без колебаний перебросил Первую Конармию в Крым. Власть была для него важнее мировой революции – и он никогда ею не рисковал.

Гитлер стремился к мировому господству, Сталин – к мировой революции. Но методы были разными. Гитлер мог добиться цели только войной: никто не согласится добровольно стать рабом «высшей расы». Сталин же рассчитывал на социальную революцию: трудящихся больше, чем эксплуататоров, значит, революция неизбежна. Но это – вульгарный социализм, игнорирующий национальную идентичность. А она, как показала практика, сильнее любых классовых схем.

История даёт достаточно аналогов. В конце 1918 года Красная Армия вошла в Латвию: 18 декабря была занята Валка, 22-го – Валмиера, 23-го – Цесис, а 3 января – Рига. Но никакого революционного подъёма не возникло. Наоборот, все разношёрстные антибольшевистские силы, до того враждовавшие между собой, сумели забыть распри и объединиться. Уже 2 мая 1919 года немецкая дивизия фон дер Гольца вместе с местным ландсвером заняла Ригу. В январе 1920-го советская власть в Латвии пала. Можно по-разному оценивать действия немецких войск, но факт остаётся фактом: именно немецкие части стали ядром, вокруг которого сплотились антисоветские группировки.

И если уже тогда, зимой 1919 года, через два-три месяца после унизительного Компьенского перемирия, после катастрофического поражения и тяжелейшего кризиса, Германия выслала навстречу Красной Армии не революционных солдат и матросов, а верные присяге кайзеру полки, то почему это не могло повториться летом 1920 года? Совершенно очевидно: организуй Тухачевский наступление на Берлин – как оккупант или как «поджигатель революции» – немецкий народ воспринял бы это как оккупацию и ответил бы соответственно. Тем более что в приказе по войскам в Минске прямо говорилось: Красная Армия принесёт народам Европы свободу и счастье «на своих штыках».

Из всего сказанного вытекают определённые выводы. Принести революцию на штыках можно только преодолев сопротивление широких масс, которые справедливо рассматривают «армию‑освободительницу» как интервентов. Опыт Красной Армии, уничтожившей нацизм и пришедшей в Восточную Европу под флагом освобождения, подтверждает это: навязанная «народная демократия» рухнула при первой возможности после распада СССР.

Когда армия одной страны входит в другую, найти внутри этой «революционизируемой» страны социальную группу‑союзника крайне трудно. События в Венгрии 1956 года и Чехословакии 1968 года это наглядно показывают: население считало такие группы коллаборационистами. Поэтому результат предсказуем. Даже если соседнее государство – как Афганистан 80-х – разваливается, условия для революции созрели, а гражданская война уже идёт, ввод иностранных войск под лозунгом «интернациональной помощи» вовсе не гарантирует победу угнетённых классов. Наоборот, он способен резко сократить социальную базу революции и привести к её поражению. Войска «дружественного социалистического государства» вышвыриваются обратно, и о новой революции приходится забыть надолго.

Население любой суверенной страны прежде всего ценит свою национальную свободу и сопротивляется угрозе её утраты – даже если эта угроза исходит от сил, которые обещают освобождение от социального зла. Идеей мировой революции «болели» главным образом ортодоксальные марксисты, витающие в эмпиреях. Марксисты‑прагматики были реалистами. Ленин мечтал о мировой революции в 1918 году, когда был уверен, что без её победы хотя бы в Германии, без красного Берлина и поддержки германских дивизий советский режим падёт. Но когда стало ясно, что большевики в России устояли, мысли о походе на Берлин ушли на второй план.

И главное: когда Ленину приходилось выбирать между властью и чем бы то ни было ещё, он всегда выбирал власть. Никогда ею не рисковал. Мировая революция была для него инструментом сохранения власти, а не целью, ради которой стоило этой властью жертвовать. Получив её, он не рисковал ни минутой ради самых радужных перспектив в мировом масштабе.

Одним словом, налицо примат национального фактора над интернациональным, примат национальной составляющей над классовыми интересами – даже если выразителями этих интересов являются братья по классу, но граждане другой страны. Это последний гвоздь в крышку гроба пролетарского интернационализма.