Джордан ПИТЕРСОН | Это не банды насильников…

Разумеется, имело место сокрытие. И разумеется, оно продолжается – достаточно посмотреть на оглушительное молчание традиционных СМИ в ответ на общественное расследование банд насильников, инициированное Рупертом Лоу и профинансированное за счет добровольных пожертвований. Это молчание ничем не отличается от того, которым сопровождались все предыдущие сообщения о сексуальных зверствах, ставших, по-видимому, неотъемлемой частью мультикультурной Британии.

Image credit: X

Да и могло ли быть иначе?

События, задокументированные в расследовании Лоу, настолько чужды западному опыту и настолько чудовищны по своей природе, что первой реакцией любого нормального человека неизбежно становились преуменьшение, стремление отвернуться, неверие – а порой и прямое отрицание – вместе с поиском вины у самой жертвы. Особенно характерной такая реакция оказалась для современного либерального гражданина, чья горячая, но никогда по-настоящему не проверенная жизнью вера в изначальную доброту человека сочетается с убежденностью, что все культуры одинаково ценны, а терпимость является высшей из добродетелей.

ОБЩЕСТВО ЧЕСТНОСТИ (ДОВЕРИЯ)

Однако подобные взгляды оказываются оправданными и плодотворными лишь в так называемых обществах высокого доверия. А создать такое общество чрезвычайно трудно – именно поэтому они столь редки.

По своей природе человек эгоистичен, а человеческое сообщество – племенное, причем зачастую в самой жестокой форме. Древняя формула гласит:

«Я против своих братьев; я и мои братья – против двоюродных братьев; я, мои братья и мои двоюродные братья – против всего мира».

Лишь постоянное, дисциплинированное сочетание поощрения и наказания способно преобразовать эти исходные человеческие склонности в нечто более надежное, продуктивное и цивилизованное.

Это вовсе не означает, что ребенок лишен стремления к добру. Но лучшие стороны его натуры не возобладают сами собой. Для этого необходимо целенаправленно воспитывать добро и столь же последовательно ограничивать зло. Стремление к немедленному удовлетворению желаний естественно: оно просто, не требует ни дальновидности, ни планирования, ни особых усилий. Забота о других людях и способность учитывать последствия своих поступков в будущем, напротив, требуют высокой внутренней дисциплины и постоянного напряжения.

Следует заметить и другое: само выражение «общество высокого доверия» не вполне удачно. Оно ставит телегу впереди лошади, а в данном случае особенно важно использовать точные понятия.

Общество высокого доверия возникает вовсе не потому, что люди заранее и безоговорочно верят в добродетель человеческой природы. Напротив, доверие появляется потому, что повседневные отношения между людьми становятся прозрачными: человек говорит именно то, что имеет в виду, и делает именно то, что обещал сделать.

Поэтому правильнее говорить не об «обществе доверия», а об обществе честности. Вероятно, именно этого термина обычно избегают, поскольку он неизбежно содержит моральную оценку тех культур, которые под подобное определение не подпадают.

Но факты остаются фактами. В одних обществах люди придерживаются нравственного кодекса, выходящего далеко за пределы интересов семьи, рода или ближайшего окружения. В других – нет. И именно в первые бегут жители вторых, когда жизнь в их собственных странах становится невыносимой.

Именно иудео-христианская традиция сделала правдивость на Западе вопросом вечного значения. Честность в словах и поступках стала не просто желательной чертой характера, а нравственной обязанностью, нарушение которой грозило вечным осуждением. Из этого требования постепенно выросло большинство самых мирных и процветающих обществ мира.

Но существовала и награда. Тем, кто жил согласно этим требованиям, обещалось спасение.

Так культура, превратившая месть почти в искусство, уступила место цивилизации, где достойным человеком считался тот, кто честен во всем.

Так общество, благородное в древнем понимании этого слова – где сильный считался вправе угнетать слабого, – постепенно превратилось в общество, где сама сила стала пониматься как готовность защитить беззащитного.

Масштаб этого исторического превращения почти невозможно переоценить.

Однако существовало не только поощрение, но и наказание.

В период приблизительно с 1500 по 1750 год европейские судебные системы казнили или иным образом устраняли от одного до двух процентов мужчин каждого поколения. Именно в это время уровень убийств и других тяжких преступлений резко снизился.

Некоторые исследователи полагают, что столь суровая практика даже оказывала эволюционное давление, постепенно сокращая распространенность антисоциальных черт личности. Большинство ученых, впрочем, предпочитают более осторожное объяснение, связывая происходившие изменения исключительно с психологическими и социальными механизмами.

Запад вовсе не был в этом уникален. Достаточно вспомнить Японию эпохи сёгуната Токугава (1600–1868).

Пряником там служила репутация, ставшая разновидностью капитала. Купцы провинции Оми руководствовались принципом санпо ёси – «хорошо для продавца, хорошо для покупателя, хорошо для общества». Честность превратилась в норму, а семейные кодексы передавали эту норму из поколения в поколение.

Кнут же был не менее суров. Система гонин-гуми объединяла каждые пять домов в группу, члены которой несли коллективную ответственность за проступок любого из соседей. Каждый человек становился одновременно и соседом, и надзирателем. За мошенничество полагались обезглавливание, распятие или изгнание.

И на Западе, и на Востоке постепенно сложилось понимание, что репутация ценнее краткосрочной выгоды. В этом и заключается сущность цивилизации: осознание того, что в долгосрочной перспективе честность и подлинная выгода становятся практически неразличимы.

Именно честная торговля между незнакомыми людьми – словно между родственниками – делает возможным обмен. Обмен рождает богатство. Там же, где правдивость нельзя принимать как данность, каждая сделка превращается в дорогостоящее соревнование подозрительности, обмана и взаимного недоверия. В результате бедность, являющаяся естественным состоянием человечества, становится хронической.

Возможно, честность – единственный по-настоящему важный природный ресурс.

Иначе чем объяснить процветание Швейцарии, Японии, Тайваня или Южной Кореи – стран богатых и основанных на высоком доверии, но почти лишенных тех минеральных ресурсов, которые обычно считают обязательным условием экономического успеха?

Или, наоборот, чем объяснить так называемое «ресурсное проклятие», когда государства, щедро наделенные нефтью, газом или полезными ископаемыми, вновь и вновь скатываются к коррупции и застою – как Венесуэла или Нигерия?

Похоже, легкие деньги тоже имеют свою цену.

Если честность действительно лежит в основе человеческого общества, то это должно отражаться и в устройстве человеческой психики.

Именно это и обнаружили психологи, когда впервые попытались систематически исследовать язык, которым люди описывают друг друга. Оказалось, что самой мощной характеристикой личности является вовсе не интеллект, не общительность и даже не эмоциональная устойчивость, а нравственная оценка.

Прежде чем удалось выделить ныне общепринятые «Большую пятерку» личностных черт, исследователям пришлось исключить из анализа чисто оценочные характеристики вроде «хороший», «дурной», «порядочный», «подлый». Пока эти слова оставались в выборке, вся структура личности буквально схлопывалась в одно гигантское измерение.

Грубо говоря – добро против зла.

Все остальные различия просто исчезали.

Человеческий мозг прежде всего пытается ответить на один-единственный вопрос:

Можно ли этому человеку доверять?

Не обманет ли он?

Не воспользуется ли моей уязвимостью?

Не предаст ли?

От ответа на этот вопрос зависит практически всё: безопасность, торговля, сотрудничество и сама возможность мирной жизни.

Если человек ненадежен, то все прочие его качества – доброжелательность, энергичность, спокойствие, трудолюбие или творческие способности – теряют почти всякое значение.

ВОЛКИ СРЕДИ ОВЕЦ

Однако цивилизация несет в себе и собственную опасность.

Когда честность, безопасность и общественный порядок становятся привычной нормой, люди постепенно забывают, насколько невероятным достижением является подобное состояние. Они перестают помнить, какой ценой оно было создано и насколько легко может быть разрушено.

Там, где уже многие поколения живут в мире, сама мысль о том, что человек способен быть человеку волком, начинает казаться почти невероятной.

Доверие постепенно вырождается в наивность.

Сострадание перестает быть добродетелью и превращается в безрассудное приглашение к эксплуатации.

И как только люди становятся скорее овцами, готовыми к стрижке, чем смелыми торговцами, умеющими защищать свои интересы, – появляются волки.

Именно этот процесс подробно исследовали специалисты по эволюционной теории игр.

Наиболее известными стали работы Роберта Аксельрода, который моделировал взаимодействие различных стратегий в многократно повторяющейся дилемме заключенного.

Его вывод оказался парадоксальным.

Стратегии сотрудничества в конечном итоге оказываются успешнее стратегий постоянного обмана. Благодаря доверию и повторяющемуся взаимодействию они создают значительно больше общего богатства.

Но именно этот накопленный запас доверия становится приманкой для нарушителей правил.

Если общество не умеет распознавать мошенников, не наказывает их и не использует стратегии вроде знаменитой «око за око» (Tit for Tat), число нарушителей начинает быстро расти. В конце концов они вытесняют добросовестных участников, а созданное последними богатство постепенно исчезает.

Сотрудничество создает мир и процветание.

Но любой запас доверия подобен запасу зерна.

Сначала к нему приходят паразиты.

Потом – хищники.

На уровне отдельного человека такими хищниками становятся представители так называемой Темной тетрады личности.

Нарцисс убежден, что имеет право на все, чего добились другие.

Макиавеллист рассматривает каждое человеческое взаимодействие исключительно как возможность для манипуляции.

Психопат лишен эмпатии и чувства раскаяния.

Но хуже всех – садист.

Для него страдание жертвы не является ценой достижения цели.

Оно и есть сама цель.

На уровне же целых сообществ эксплуатация принимает гораздо более древнюю и куда более опасную форму.

Это племенная или религиозная убежденность в том, что полноценными людьми являются лишь «свои», тогда как чужаки представляют собой законную добычу. Их имущество можно грабить. Их женщин – насиловать. Их цивилизацию – разрушать.

Когда личная склонность к хищничеству соединяется с идеологией, оправдывающей это хищничество, возникает уже не обычная преступность.

Возникает нечто, гораздо больше напоминающее организованную кампанию.

И разве не именно с таким явлением мы сталкиваемся в рассматриваемом случае?

МАСШТАБ И ХАРАКТЕР ПРЕСТУПЛЕНИЙ

Первое, что необходимо осознать, – это колоссальный масштаб происходившего. Хотя, пожалуй, самым чудовищным обстоятельством остается даже не сам масштаб, а то, что определить его до сих пор невозможно.

Никто не знает, сколько именно английских девочек подверглись сексуальному насилию.

Когда государственные органы, на которые возложена обязанность защищать детей, не способны даже подсчитать число пострадавших, это означает, что в самом устройстве государства произошло нечто глубоко ненормальное.

В докладе Лоу называется цифра в 250 тысяч жертв.

Эта оценка подвергалась критике как завышенная. Однако она вполне сопоставима с более ранними оценками баронессы Уильямс из Траффорда – консервативного члена Палаты лордов и бывшего министра внутренних дел, которая еще в 2020 году говорила примерно о семи тысячах новых жертв ежегодно. Если экстраполировать эту цифру на три десятилетия, в течение которых действовали организованные преступные сети, получится величина того же порядка.

Какой бы ни оказалась окончательная цифра, она столь велика, что сама по себе уже не требует дополнительных аргументов.

Для понимания масштаба достаточно вспомнить один исторический пример.

Во время захвата Нанкина японской императорской армией в 1937 году, по различным оценкам, были изнасилованы от двадцати до восьмидесяти тысяч женщин.

Разумеется, эти ситуации нельзя полностью сопоставлять. В Нанкине преступления совершали военнослужащие регулярной армии в условиях полномасштабной войны, а сами зверства были сосредоточены в пределах одного месяца.

Тем не менее сравнение позволяет представить порядок величин.

Изнасилование Нанкина справедливо считается одним из самых чудовищных преступлений XX века.

Если же оценки британских событий хотя бы приблизительно верны, речь идет о явлении сопоставимого масштаба, растянутом на десятилетия.

Однако существует еще более важное обстоятельство.

Даже слово «изнасилование» недостаточно точно передает характер совершенных преступлений.

Сам язык, которым описывались эти события, постепенно превратился в инструмент их сокрытия.

Сначала появилось выражение «азиатские банды грумеров» (Asian grooming gangs).

Такое определение размывало ответственность между множеством совершенно различных этнических групп, создавая впечатление, будто речь может идти о китайцах, вьетнамцах, индуистах, сикхах или любых других выходцах из Азии, не имевших к происходившему практически никакого отношения.

Следующим эвфемизмом стало просто «банды грумеров» (grooming gangs).

Это выражение уже вовсе избегало прямого упоминания сексуального насилия и одновременно скрывало его организованный, систематический и долговременный характер.

Даже наиболее прямой термин – «банды насильников» (rape gangs) – описывает лишь само преступление, но оставляет за скобками его этническое, культурное и религиозное измерение.

В действительности, согласно материалам расследований, речь шла о сетях мужчин, преимущественно пакистанского мусульманского происхождения, которые систематически выбирали своими жертвами наиболее уязвимых белых британских девочек.

Во многих случаях первое знакомство происходило, когда девочкам было всего одиннадцать–четырнадцать лет.

Показания потерпевших и материалы судебных процессов в Ротереме, Рочдейле, Оксфорде, Телфорде и других городах вновь и вновь воспроизводят одну и ту же картину.

Девочек передавали от одного мужчины к другому.

Они подвергались многократным групповым изнасилованиям.

Физическим пыткам.

Психологическому унижению.

И откровенным проявлениям расовой и религиозной ненависти.

Жертв регулярно называли gora, kuffar, white slags, easy meat – словами, смысл которых сводился к одному: они считались существами низшего порядка, достойными насилия именно потому, что были белыми и немусульманками.

Особую чудовищность происходившему придает возраст жертв.

Посягательство на детскую невинность – отличительная черта садизма.

Использование фактически еще детей в сексуальных целях относится к тем преступлениям, которым особенно трудно подобрать адекватное нравственное определение.

Но и этим дело не ограничивалось.

Все происходило таким образом, чтобы одновременно продемонстрировать культурное превосходство преступников и максимально унизить жертв.

Именно поэтому истинная природа этих преступлений становится очевидной лишь тогда, когда сексуальное насилие рассматривается вместе с коллективным садизмом и систематической дегуманизацией по признаку групповой принадлежности.

И это не было случайным побочным эффектом.

Жестокость.

Унижение.

Психологическое уничтожение.

Именно они и составляли главную цель происходившего.

Если сексуальное удовлетворение и присутствовало, то скорее служило средством достижения этой цели, нежели ее конечным содержанием.

Из этого следует неизбежный вывод.

Значительное число мужчин, происходивших преимущественно из крупнейшей мусульманской иммигрантской общины Великобритании, систематически совершали преступления, которые иначе как преступлениями ненависти назвать невозможно.

Причем направлены они были против самых беззащитных представителей общества, предоставившего этим людям убежище.

Более того.

Внутри самих преступных сетей подобные действия воспринимались не как безнравственные.

Они считались оправданными.

Оправданными предполагаемой религиозной и культурной испорченностью самих девочек и общества, в котором они выросли.

И здесь возникает неизбежный вопрос.

Какую роль в формировании подобных мотивов могли сыграть более широкие элементы исламской системы убеждений?

Этот вопрос невозможно просто отбросить.

И, разумеется, все это неизбежно должно было скрываться.

Потому что кто вообще смог бы в подобное поверить?

И кто рискнул бы столкнуться с теми катастрофическими личными последствиями, которые ожидали любого, кто попытался бы открыто говорить о столь чудовищной реальности?

Но дальше – еще хуже.

Жертв использовали вовсе не так, как действует обычный насильник-одиночка, движимый пусть и чудовищными, но индивидуальными побуждениями.

Их эксплуатация была организована как устойчивый, долгосрочный, почти предпринимательский бизнес.

Это происходило в промышленных масштабах.

Годами.

В преступных сетях участвовали десятки мужчин.

Девочек перевозили из одного «дома для вечеринок» в другой, из гостиницы в гостиницу, из города в город.

Во многих документально подтвержденных случаях особенно садистские эпизоды включали участие одновременно десяти, пятнадцати, а иногда и двадцати мужчин.

За месяцы и годы одна и та же жертва могла подвергнуться насилию со стороны пятидесяти, ста, а иногда и нескольких сотен различных преступников.

Но и это еще не предел.

Непосредственные исполнители составляли, вероятно, лишь небольшую часть даже той общины, из которой они происходили.

Однако значительно большее – до сих пор не установленное – число их родственников, соседей и знакомых, связанных между собой культурой, семейными узами и родственными браками, по меньшей мере знали о происходящем.

Если не участвовали сами, то молчаливо ему способствовали.

Именно эта готовность хранить тайну, это попустительство и негласное одобрение почти зеркально воспроизводились и по другую сторону – среди британских чиновников и представителей государственных институтов.

В результате сложилась ситуация, трудно поддающаяся осмыслению.

Девочки оказались фактически лишены всякой защиты.

И еще одно обстоятельство делает произошедшее особенно поразительным.

Хотя преступления были откровенно мотивированы расовой и религиозной ненавистью, хотя сами жертвы подвергались дополнительным унижениям именно потому, что были белыми и немусульманками, практически ни одно из этих преступлений не преследовалось как преступление на почве ненависти.

Между тем трудно представить себе случай, который точнее соответствовал бы самому смыслу подобных норм уголовного права.

Если же и этого недостаточно – хотя уже сказанного более чем достаточно, – следует вспомнить, что преступления не ограничивались сексуальным садизмом, эксплуатацией и насилием, столь подробно описанными в расследовании Лоу.

Не менее отвратительной оказалась реакция государства.

Сокрытие.

Замалчивание.

А порой – даже уголовное преследование самих потерпевших.

Последующие расследования подтвердили то, о чем многие годы рассказывали жертвы и отдельные сотрудники социальных служб.

Полиция.

Органы социальной защиты.

Муниципальные власти.

Все они знали – или, по крайней мере, знали достаточно, чтобы понять происходящее.

Но предпочитали не признавать очевидное.

Следствием этого стали тысячи девочек, подвергшихся изнасилованиям, сексуальной эксплуатации и торговле людьми, пока государственные органы бездействовали, опасаясь обвинений в расизме и стремясь сохранить так называемые «добрые отношения между общинами».

Это уже нельзя назвать простой халатностью.

И недостаточно объяснить институциональной неэффективностью.

Автор рассматривает произошедшее как форму соучастия с наиболее жестокими преступниками – соучастия, совершенного во имя иллюзорного, а возможно, и откровенно фиктивного мультикультурного мира.

Именно поэтому, по его мнению, этническое, культурное и религиозное измерения имеют здесь не второстепенное, а центральное значение.

Без их признания невозможно понять, каким образом подобное стало возможным.

И невозможно предотвратить повторение подобных событий в будущем.

ТО, ЧЕМУ НЕЛЬЗЯ ДАТЬ ИМЯ, НЕВОЗМОЖНО ПОНЯТЬ

Но признание начинается с правильного названия.

То, чему невозможно дать имя, невозможно и понять.

Что является противоположностью сокрытия, когда речь идет о преступлениях подобного масштаба?

Как вообще следует назвать явление, которое представляет собой многолетнюю, систематическую кампанию чрезвычайно жестокого сексуального насилия, основанную на культурных и религиозных различиях и направленную на унижение, деморализацию и уничтожение наиболее беззащитных жертв?

Попытка раскрыть подобные преступления – даже если их существование уже не вызывает сомнений – неизбежно становится началом мучительного интеллектуального и нравственного исследования.

Что здесь произошло на самом деле?

Что стало причиной?

Как с этим следует поступить?

Прежде чем появится возможность понять происходящее – не говоря уже о восстановлении справедливости или предотвращении повторения, – необходимо вынести на свет многое из того, что кажется почти невыносимым.

Пока общество живет спокойно, ему достаточно поверхностной наивности.

Но когда события принимают столь катастрофический характер, приходится подвергать сомнению именно те убеждения, которые прежде казались наиболее очевидными.

Где-то была допущена ошибка.

Что-то стало причиной произошедшего.

И что-то фундаментальное должно измениться.

Автор: Джордан Питерсон

Перевод