Александр МАТЛИН | Зачатие второй жизни

Отрывок из повести «Американец Майкл Гросс».

Иллюстрация Вальдемара Крюгера

Моего героя зовут Майкл Гросс, или мистер Гросс, или просто Майк. К одноимённому голливудскому актёру он не имеет никакого отношения. Когда-то его звали Михаил Исакович Гройсман, или просто Миша, но теперь об этом уже никто не помнит кроме него самого. В соответствии со своими именами, мой герой существует в двух временах – настоящем и прошедшем.

В прошедшем времени молодой еврей Миша живёт в Москве и работает инженером. Однажды, в застойные семидесятые годы он заражается безумной, рискованной идеей эмигрировать из Советского Союза.

***

Вызов к начальнику, как известно, не сулит ничего хорошего. Миша Гройсман, молодой инженер с грустными глазами и копной тёмно-рыжих волос, постиг это за шесть лет своего профессионального опыта. Поэтому, когда начальник отдела Борис Михайлович (в просторечии – Михалыч) Плотников позвонил ему по местной линии и сказал «зайди ко мне», Миша мысленно выругался.

Миша и Борис Михалыч были в приятельских отношениях и, когда никто не слышал, называли друг друга по имени и на «ты».

Начальник помялся, посмотрел в окно, потом говорит:

– Садись, чего стоишь?

Миша сел. Борис Михалыч ещё немного помялся, вздохнул и говорит:

– Закрой дверь.

Миша закрыл дверь и снова сел. Борис Михалыч говорит:

– Ты слышал, что произошло в Киеве?

– Конечно, слышал, – говорит Миша. – Киевские хлеборобы начали сбор урожая на шесть дней раньше…

– Я не про это, – говорит Борис. – Ты слышал, что из Киевского отделения нашего института один е… э-э… один человек подал документы на выезд в этот… ну, сам знаешь, куда…

– Нет! – отвечает Миша самым категорическим образом. Можно сказать, режет наотмашь. – Не знаю! Не слышал! Не знаком! Не одобряю!

Он демонстрирует своё искреннее возмущение поступком этого человека. Миша не лицемерит. Он действительно возмущён. Потому что этот человек – его друг Лёвка Зайдман. Во время Лёвкиных командировок в Москву или Мишиных в Киев они много раз подолгу обсуждали то, что творится с некоторыми сумасшедшими евреями. Эти безумцы открыто заявляют, что хотят уехать в Израиль. И не просто заявляют. Они требуют, да, представьте себе – требуют, чтобы им разрешили покинуть любимую советскую родину. А некоторые таки уезжают! Миша и Лёвка говорили об этих людях шёпотом, со страхом, к которому подмешивалось восхищение их безумием. И вот теперь Лёвка сам оказался таким же безумцем. А Мише не сказал ни слова, скотина. И Миша должен узнавать об этом из посторонних источников.

– Понимаешь, – говорит Борис, и голос его вдруг снижается до минимально уловимой громкости, – понимаешь, у нашего директора из-за этого большие неприятности по партийной линии. И он предупредил всех начальников отделов. Если у кого-то в отделе кто-нибудь уедет, тот начальник сразу полетит с работы. Понял? Прямо так и сказал: сразу полетит.

Начальник смотрит на Мишу в упор широко раскрытыми от страха глазами. Он не еврей, он член партии, он безупречно чист. Правда, злые языки говорят, что всё-таки в нём есть порча. Что он чуть-чуть, самую малость того… с евреинкой. Поэтому он ещё ретивее остальных начальников блюдёт стерильность советского учреждения. Но для Миши он всё равно приятель, Борис, Боря. Или даже Борька. Миша говорит:

– А ты умеешь летать?

– Дурак, – говорит Борис. – Тут не до шуток. Скажи мне честно, ты сам-то не того… не помышляешь?

– Нет! – говорит Миша, глядя честным, открытым взором в зрачки начальника. – Не помышляю! Не одобряю! Категорически осуждаю!

– Правда? Не помышляешь?

– Святая правда.

– Ну и дурак, – говорит начальник со вздохом. – Можешь идти.

Миша выходит из кабинета, и у него начинает кружиться голова. Что же это творится? До сих пор витали слухи о каких-то незнакомых людях. Ну, и Бог с ними. Мало ли придурков на свете! Но теперь – Лёвка! Это значит, что и он, Миша тоже может?.. Нет, это исключено. У Миши начинается раздвоение личности, и он вступает в мучительный диалог с самим собой.

– Может быть, это и есть выход из положения? – осторожно говорит он себе. – Не надо будет лгать и клясться в любви к родине, которая тебе, на самом деле, отвратительна. Не надо будет публично поддерживать вторжение советских войск в Чехословакию, от которого ты в ужасе. Не надо будет бессмысленно мечтать увидеть мир, зная, что эта мечта никогда не сбудется.

– У тебя семья, – сурово отвечает себе Миша. – У тебя родители. У тебя налаженная жизнь, приличная зарплата. Что ещё надо? Живи и радуйся.

– Вот именно, семья, – возражает Миша. – У тебя когда-нибудь будет своя семья. Будут дети. Что их ждёт в этом лживом, антисемитском обществе, кроме унижений?

И так далее. Этот безмолвный мучительный диалог продолжается многие дни и месяцы. Наконец, Миша решается поделиться с родителями. Как бы к слову, полушутя он рассказывает им об этих ненормальных евреях, которые хотят официально уехать в Израиль. Но родителей не проведёшь. Кто-кто, а уж они-то понимают, что Миша не шутит и говорит не о посторонних евреях, а о себе самом. Их реакция предсказуема. Мама уходит на диван и начинает тихо плакать. Папа хватается за сердце и кричит:

– Я так и знал! Он хочет нас убить!

Внутрисемейные переговоры длятся ещё полгода. В какой-то момент Миша понимает, что идея уехать из Советского Союза уже не идея, а принятое решение, но его это больше не пугает. Родители продолжают кричать, плакать и категорически отказываются ехать с Мишей. Но уже начинают задавать конкретные вопросы вроде:

– В этом самом… вашем… ну, куда ты едешь, как там с продуктами? А там жилплощадью обеспечивают?

Луч надежды прорезает тьму. Миша понимает, что сопротивление сломано. Противник капитулировал. Правда, ещё остаётся подруга Алка, Аллочка. Миша её, конечно, любит, но не настолько, чтобы на ней жениться. Миша вообще не хочет жениться. Значит, лучше пока ей ничего не говорить.

… Лёвка уехал, но к этому времени Миша уже варился в кругу своих единомышленников. В поисках свежих новостей можно было пойти на улицу Архипова, где возле синагоги всегда толпилась кучка евреев. Среди них непременно присутствовал хронический отказник Арнольд, занудный, толстогубый, картавый человек, фамилии которого никто не знал. Арнольд был бесценным кладезем информации.

– Обязательно пХинесите спХавку от Ходителей, – говорит Арнольд. – Что они не восХажают пХотив вашего отъезда. Без неё документы не пХинимают. СпХавка должна быть завеХена в домоупХавлении.

– А если они возражают?

– Что значит если? – говорит Арнольд, пожимая плечами. – Конечно, они возХажают. Как они могут не восХажать? Если ваш отец подпишет такую спХавку, его выгонят с Хаботы. Он должен написать, что категоХически, понимаете, обязательно, чтобы категоХически, возХажает пХотив вашего отъезда. А потом добавить, что матеХиальных пХетензий к вам не имеет.

– А если человеку семьдесят лет, и его родители давно умерли?

Арнольд никогда не улыбается. Он долгим, изучающим взглядом смотрит на умника, задавшего коварный вопрос. В этом взгляде усталая брезгливость. Наконец он снисходит до ответа:

– Не думайте, что вам повезло. Это ещё тХуднее. Тогда вам надо пХедоставить спХавку, что они действительно умеХли, и когда умеХли, и где похоХонены.

Позже Миша ближе познакомился с Арнольдом, и они стали встречаться за пределами улицы Архипова, иногда у Миши дома. К себе Арнольд никогда не приглашал из гуманных соображений. Арнольда “пасли”; это значило, что у его подъезда обычно околачивался “топтун”, который засекал всех, кто приходил к Арнольду. Этот унылый, картавый Арнольд, как выяснилось, был учёным с мировым именем, доктором наук, занимавшем важную должность в институте ядерной физики и имевшем особую, выше первой, форму допуска, то есть высшую категорию секретности.

От Арнольда Миша узнал, что по новым правилам теперь нужно предъявлять характеристику с места работы. Арнольд объяснил это так:

– НавеХно, хаХактехистика нужна для Софьи Власьевны, чтобы она знала, кто хочет её покинуть. Если ты хоХоший Хаботник, то тебя нельзя отпускать. Ей самой нужны хоХошие Хаботники. А если ты плохой Хаботник, тогда дХугое дело. Тогда тебя нельзя отпускать, чтобы ты не позоХил её за гХаницей. Понятно?

– Не очень.

– А может быть, хаХактехистика нужна для Голды МеиХ, – продолжает развивать мысль Арнольд. – Если ты хоХоший Хаботник, то она тебя впустит в ИзХаиль, чтобы ты помогал ей стХоить социализм. А если плохой, то она тебя впустит, чтобы пеХевоспитать в хоХошего стХоителя социализма.

– Как она может меня впустить, если меня не выпустят?

Арнольд пожимает плечами и закатывает глаза.

– Их вейс? СпХоси меня что-нибудь полегче.

… Три дня Миша собирался с духом перед тем, как попросить на работе характеристику. Это значило – открыто объявить о том, что он собирается покинуть любимую родину. Мысль об этом – не о том, чтобы покинуть родину, а чтобы попросить характеристику, – бросала его в холодный пот. Но деваться было некуда, путь к отступлению был отрезан.

И вот на четвёртый день Миша выжидает момент, когда его начальник Борис один в кабинете, входит и закрывает за собой дверь.

– Привет! – радостно говорит бедный, ничего не подозревающий начальник. – Ты уже знаешь? Все про тебя только и говорят. Поздравляю!

– С чем? – шепчет Миша помертвевшими губами.

– Ты что, правда не знаешь? – говорит начальник, которого прямо распирает от восторга. – Я подал на тебя. Чтобы повысить тебя в должности и прибавить зарплату. И как раз сегодня тебя утвердили. Теперь ты будешь получать на десять рублей в месяц больше. Поздравляю!

Миша чувствует, как подступает рвота.

– Спасибо, – выдавливает он сквозь спазм в горле. – Уже поздно.

Мишин начальник, конечно, глуп, как все начальники, но соображает быстро. Лицо его белеет так, что в кабинете становится светлее.

– Ты что? – хрипло говорит он. – Ты… это…да?..

– Да, – говорит Миша. – Это самое. Мне нужна характеристика с места работы.

Мише показалось, что в воздухе запахло серой. Борис заметался по кабинету. Сначала он почему-то схватил телефонную трубку, но сразу положил её на место. Потом подскочил к двери и запер её на ключ. Потом выглянул в окно. Наконец, он вернулся на своё место и прошипел:

– Я тебе, гаду, специально прибавку к зарплате выбил, чтобы ты никуда не рыпался. А ты… Ты понимаешь, что теперь со мной будет?

Миша сидит, опустив голову. Ему стыдно. Ему жалко Бориса, хоть он и начальник. В его лице Мише жалко всех советских начальников, которые искренне уверены, что евреи уезжают исключительно оттого, что им не хватает десяти рублей в месяц.

– А тебя-то за что? – бормочет Миша. – Что ты такого сделал?

– Ты что, не понимаешь? Я тебя плохо воспитал! Или ещё хуже – проглядел врага!

– Ну, извини, – говорит Миша. – Характеристику дашь?

– Слушай, – говорит Борис, немного успокоившись, – будь человеком, уволься с работы. Тебя всё равно выгонят. Но до этого тебя надо будет разбирать на общем собрании. Потом меня будут разбирать на партсобрании. Потом меня вызовут в райком. Сам знаешь, чем это кончится. А у меня семья…

… Две недели спустя Миша перестаёт ходить на работу, и в награду за проявленную чуткость получает характеристику. Теперь он готов к подаче документов. Собраны фотографии, справки с места жительства и работы, свидетельства о рождении, образовании, о родителях и дальних родственниках. Он уже знает, куда нести весь этот кошмар. Он знает, что там, в ОВИРе сидят две мегеры с неправдоподобно зловещими фамилиями: Израилова и Акулова. Он знает, которой из них лучше сдавать документы, и как отвечать на её вопросы.

Но тут Арнольд приносит на улицу Архипова свежую новость. ОВИР уже не справляется с потоком изменников родины, желающих уехать на землю предков. Поэтому отныне документы на выезд в Израиль нужно будет подавать не в главный ОВИР, а в районное отделение милиции по месту жительства. Хорошо это или плохо, никто пока не знает. Но зато все знают, что скоро в Москву приедет президент США, а это значит, что назревает большой выброс евреев. Так советская власть будет демонстрировать соблюдение прав человека, чтобы покупать зерно в Америке по сходной цене. Надо спешить. Как Мишу учили в детском саду, в школе и в институте, товарищ Ленин сказал: “Сегодня будет слишком рано, а завтра будет слишком поздно”. Или что-то в этом роде.

И вот, одевшись поприличнее и, на всякий случай, поцеловав маму, Миша отправляется в районное отделение милиции.

Арнольд не обманул. Действительно, в отделении милиции появилась специальная комната – районное отделение ОВИРа. На двери написано: «Лейтенант Козлова». Миша вежливо стучит и вежливо входит. За столом сидит мрачная, но довольно привлекательная молодая особа в милицейской форме, явно не ожидающая никаких визитов.

– Вам чего? – спрашивает она угрожающим тоном.

Миша делает вдох и говорит, наполняя свой голос дружелюбием:

– Здравствуйте. Я хочу подать документы на выезд в Израиль на постоянное место жительства.

Чуть не сказал “жидельства”.

Реакция оказывается совершенно неожиданной и ошеломляющей. Товарищ Козлова вскакивает со стула, одёргивает гимнастёрку и радостно блеет:

– Как же, как же, конечно, конечно! Садитесь, пожалуйста!

Её суровое лейтенантское лицо сияет счастливой улыбкой, и Миша начинает догадываться, что, в связи с предстоящим визитом президента США, по районам была спущена директива, которая, наверно, звучала как-то вроде: “Жидам в настоящее время не хамить”.

Миша садится, и товарищ Козлова, продолжая сиять, кудахчет сахарным голосом:

– Ну, ну, давайте, давайте, посмотрим ваши документики.

Она начинает любовно перебирать Мишины бумаги, не переставая ласково приговаривать:

– Так, справочка… Хорошо… Ещё справочка… Очень хорошо… А это характеристичка с места работы… Замечательно… Фотографички… Это вы. Очень хорошо получились. А вот и справочка от папочки с мамочкой…

Она начинает читать вслух: “Мы категорически возражаем против отъезда нашего сына…” Тут она осекается и смотрит на Мишу с ужасом.

– Как? Они возражают?

– Ничего, ничего, – Миша пытается успокоить товарищ Козлову. – Читайте дальше. У них нет материальных претензий.

– Это хорошо, – одобряет Козлова. – Но всё равно, как они могут возражать? Что это за родители? Вы им сын или нет?

Её обвинения кажутся Мише несправедливыми. Ему обидно за папу с мамой.

– Между прочим, мой папа, – объявляет он с гордостью, – член коммунистической партии с довоенным стажем, чтоб вы знали. Он до глубины души возмущён антипатриотическим поступком своего сына. Но материальных претензий ко мне он не имеет.

Тут товарищ Козлова умолкает, понимая, что хватила через край и что спущенные сверху инструкции не предусматривают такого извращённого проявления вежливости.

Миша и товарищ Козлова расстаются лучшими друзьями, и он не понимает, как они дальше будут жить друг без друга. Но дело сделано: поданы документы, сожжены мосты, и теперь Миша – «подавант». Остаётся ждать – или разрешения, или отказа.

* * *

Александр Матлин 

Американец Майкл Гросс 

Издательство M-Graphics/Bagriy Co., Boston, MA 

Вы знаете имя Александра Матлина по публикациям его сатирических рассказов в американской русскоязычной печати.  

Новая книга “Американец Майкл Гросс” включает одноимённую повесть и одиннадцать рассказов, основанных на личных воспоминаниях автора.  

Книгу с автографом можно приобрести у автора, связавшись с ним по адресу:

amatlin@verizon.net. 

Цена, включая пересылку в пределах США и персональный автограф, $25.