Интернет-газета KONTINENT на Facebook Интернет-газета KONTINENT в Одноклассниках  Интернет-газета KONTINENT ВКонтакте Интернет-газета KONTINENT в Twitter
Главная / Новости / Архив: Эдгар По был чем-то большим, чем «психопат» и «пьяница»

Архив: Эдгар По был чем-то большим, чем «психопат» и «пьяница»

Недавнее возрождение интереса к По позволило нам намного больше узнать о нем и подарило нам первую целостную интерпретацию его личной истории, однако никто до сих пор так и не сумел объяснить, почему нам все-таки следует продолжать его читать. В своем уважении к таким фигурам, как По, мы, американцы, судя по всему, по-прежнему столь же провинциальны, как те их современники, которыми мы возмущаемся за их неспособность разглядеть гений.

Архив: Эдгар По был чем-то большим, чем «психопат» и «пьяница»Сейчас мы считаем величие этих людей само собой разумеющимся, но при этом все равно воспринимаем их не в соответствии с их реальным вкладом в развитие западной культуры, а в первую очередь как земляков-американцев, таких же провинциалов, как и мы сами. Мы стараемся вписать все, что они делали, в американский контекст и по-соседски любопытны к своеобразным обстоятельствам их жизни. Соответственно, если в Европе Эдгара Аллана По уже три четверти века считают писателем первой величины, мы в Америке до сих пор главным образом озабочены — хотя и без былого морального негодования — его скверной репутацией как гражданина. И вот д-р Дж. У. Робертсон (J. W. Robertson), вероятно, положивший начало нынешней волне исследований, доказывает в своей вышедшей пять лет назад книге, что По был типичным алкоголиком. И вот выходит переписка По с его приемным отцом.

И вот нам обещают продемонстрировать, что По воровал сюжеты из ранее неизвестного немецкого источника, а Джеймс Ханекер (James Huneker) утверждает, что поздние и наиболее известные стихи По – явное подражание малоизвестному американскому поэту Чиверсу. И вот мисс Мэри Филлипс (Mary E. Phillips) публикует огромную и абсолютно восторженную биографию По объемом в 1685 страниц «Эдгар Аллан По как личность» (Edgar Allan Poe, the Man, John C. Winston Company) – один из тех памятников безоговорочному поклонению, которые пишутся всю жизнь. Эта книга содержит целую кучу иллюстраций — от фотографий гавани в шотландском городе, из которого был родом приемный отец По, человек, который работал библиотекарем в Вирджинском университете, когда По там учился, и часов с каминной полки из дома По в Фордхеме до карт Ричмонда, Балтимора и Нью-Йорка тех времен, когда По там жил, а также множество реальных фактов о поэте, которые ранее никто, по-видимому, не удосужился собрать вместе.

Однако самая интересная и важная американская книга о По — это, без сомнения, работа г-на Джозефа Вуда Кратча (Joseph Wood Krutch) «Эдгар Аллан По: Исследование гения» (Edgar Allan Poe: A Study in Genius). Г-н Кратч пошел в своих попытках диагностировать нервное расстройство По еще дальше, чем д-р Робертсон. Его выводы сейчас общеизвестны: он считает, что искать литературной известности По подталкивало стремление восполнить утрату того общественного положения, которого лишил его приемный отец. Кроме того, по мнению исследователя, По был импотентом, – вероятно, из-за «фиксации» на матери, — и в связи со своей неспособностью жить в нормальном мире был вынужден создать собственный ненормальный мир, переполненный ужасом, томлением и обреченностью (по словам г-на Кратча, эти чувства – общепризнанные спутники сексуального вытеснения такого рода), среди видений которого он мог прятаться от реальности. Интеллектуальная активность По, его любовь к размышлениям над криптограммами и преступлениями стимулировалась преимущественно тягой казаться рационально мыслящим перед лицом того факта, что он сходил с ума в результате своих психологических проблем.

Наконец, с точки зрения г-на Кратча, литературная теория По была лишь оправданием его художественных практик, которые, в свою очередь, были лишь симптомом его болезни. К чести г-на Кратча, нужно сказать, что он не стал увиливать от общих выводов об искусстве в целом, проистекающих из его позиции, и на последних страницах своей книги откровенно признал, что, если сказанное им о По соответствует действительности, это должно относиться и к любой «творческой деятельности». Она, таким образом, должна расцениваться, как плод «неутоленных желаний», вызванных «сугубо личной или общечеловеческой неприспособленностью к жизни». Впрочем, эта честность не мешает г-ну Кратчу неправильно понимать и недооценивать литературное значения творчества По и не спасает его от самодовольной склонности к созданию карикатурных образов. Впрочем, склонность окарикатуривать своих героев следует считать неотъемлемой чертой современной школы социально психологической биографии, типичным представителем которой выглядит г-н Кратч. Эта школа регулярно демонстрирует нам тех, кого мы считаем гордостью нации, в неприглядном свете, подчеркивая самые тяжкие их унижения, самые странные мании, самые болезненные неврозы и самые прискорбные неудачи.

Для фронтисписа своего «исследования гения» г-н Кратч выбрал дагерротип По, сделанный в 1849 году, незадолго перед смертью. Поэт выглядит на нем одутловатой развалиной с неопрятными нестрижеными волосами, неровной щеткой усов и большими мешками под глазами. У него печальный и мутный взгляд, одно веко припухло, руку он вялым и претенциозным жестом заложил за лацкан. Мрачная торжественность всей его фигуры выглядит столь же нелепой, как у плохого актера, играющего Гамлета, и в то же время исходящее от нее ощущения распада заставляет нас чувствовать себя неуютно – как при виде алкоголика в лечебнице. Следует признать, что именно такое представление о По и создает книга г-на Кратча. Автор с негодованием цитирует заявление президента Йельского университета Хэдли, который объяснил отказ комитета Зала славы почтить память По тем, что тот «писал как пьяница и человек, не привыкший платить долги». При этом сам г-н Кратч, как бы ни были интересны его психологические построения, заблуждается ничуть не меньше, когда, фактически, утверждает, что По писал, как деклассированный южный джентльмен с фиксацией на матери.

Далее, г-н Менкен с восторгом пишет о ядовитых отзывах По о его современниках — то есть, в сущности, воспринимает его как собственного собрата из прошлого. Г-н Брукс ищет в творчестве По свидетельства жесткости и бесплодности общества пуритан и пионеров и находит его в целом неудовлетворительным с литературной точки зрения. А г-н Мамфорд в своей новой книге об Америке идет по стопам г-на Брукса и видит в жесткости некоторых произведений По лишь отголоски железного века индустриализации. Можно сказать, что ни один американский критик – кроме, разве что, г-на Уолдо Франка (Waldo Frank) с его заметкой о переписке По и Аллана – так и не сумел оценить подлинную художественную значимость По.

Одна из самых поразительных черт отношения американской критики к По заключается в склонности воспринимать его как одиночное явление, оторванное и от жизни, и от литературы. «Тот факт, что его жизнь пришлась на период между 1809 и 1849 годами, вполне случаен — пишет г-н Кратч. – У него было не больше общего с Уиттьером, Лоуэллом, Лонгфелло или Эмерсоном, чем с англичанами хоть 18, хоть 19 века. . . Его творчество не имеет никакого отношения – ни внешнего, ни внутреннего – к жизни какого бы то ни было народа, о нем невозможно говорить, исходя из любых общественных или интеллектуальных веяний и его нельзя считать выражением духа эпохи». Что еще хуже, нам упорно повторяют, что По никак не связан с «реальностью» и что писал он исключительно о «мире грез», не пересекающемся с нашим миром.

Ошибочность второго тезиса становится вполне очевидной, если осознать откровенную ложность первого. Говорить, что По не имеет ничего общего с духом первой половины 19 века, невозможно – напротив, он, безусловно, одна из самых типичных фигур этого времени – последовательный романтик, родной брат своих европейских современников. Его воображение близко воображению Кольриджа, его поэзия – поэзии Шелли и Китса, его «фуги сновидений» — это де Квинси, его «стихотворения в прозе» — Морис де Герен. Темы его творчества — то, что Бодлер называл «исключениями из морального порядка» —те же, что у Шатобриана, Байрона и всего романтического направления в целом. Если мы ищем у По реальность, нам нельзя забывать о том, что он — романтик. Не следует ожидать от него подхода к жизни, характерного, скорее, для Драйзера или Синклера Льюиса, увлеченность которыми, судя по всему, и мешает американским критикам понимать По. Короче говоря, не нужно ждать от По «реализма» — он жил в то время, когда этого направления еще не существовало. С современной натуралистической и социологической точки зрения, перечисленные мной выше европейские писатели имели не больше отношения к своим странам, чем По – к Америке. Их декорации и их герои, те образы, посредством которых они передавали свои идеи, были не ближе к современному натурализму, чем образы По. Их драмы были не теми, что сейчас, у них были иные принципы и иные истины.

Что же это были за принципы, и какие реалии, пытался выразить По? Ключом к этому может послужить фраза Бодлера об «исключениях из морального порядка». Именно это было господствующей темой всего романтического направления. Нелепо жаловаться, как делают наши критики, на равнодушие По к большим общественным интересам, как если бы это равнодушие было чем-то ненормальным: одной из основополагающих черт романтизма было не просто равнодушие к требованиям общества, но и возвышенный бунт против них. Излюбленная фигура писателей-романтиков – это персонаж, симпатия к которому вызывается как раз его непокорностью закону или общественным нормам. В этом По абсолютно типичен: его герои — родня Ролле и Рене, Чайльд-Гарольду, Манфреду и Каину. Подобно последним, они, исходно превосходя окружающих, руководствуются странными прихотями и побуждениями, спускаются в бездны, поддаются запретным страстям (По пару раз экспериментировал с популярной среди романтиков темой инцеста, но специализировался он в основном на садизме и на своеобразной форме адюльтера – той, при которой герой изменяет уже мертвой женщине). Как обычно бывает с романтическими героями, драма заключается в конфликте с человеческим или божественным законом. При этом героями По – в отличие от героев других романтиков – редко движут излишне щедрые страсти, не вмещающиеся в обыденные русла. Чаще за их плечами стоит мрачная фигура «беса извращенности».

Однако в этой извращенности По (какой бы психической нестабильностью и какими бы неблагоприятными обстоятельствами она ни была порождена) и в кружащем голову ужасе, который она вызывает, есть своя поэзия и своеобразное глубокое чувство. Они есть и в той строфе одного из лучших его стихотворений, в которой он вспоминает, как рок его будущей жизни представал перед ним в виде облака в чистом небе, принимавшего в его глазах образ демона. Они есть и в жутком образе приговоренного к смерти «измученного этой долгой пыткой»: «Сначала они показались мне знаком милосердия, белыми стройными ангелами, которые меня спасут; но тотчас меня охватила смертная тоска, и меня всего пронизало дрожью, как будто я дотронулся до проводов гальванической батареи, ангелы стали пустыми призраками об огненных головах, и я понял, что они мне ничем не помогут. И тогда-то в мое сознанье, подобно нежной музыкальной фразе, прокралась мысль о том, как сладок должен быть покой могилы» (перевод Е. Суриц). Именно этот опыт долгих страданий делает «Вильяма Вильсона» намного убедительнее стивенсоновской «Истории доктора Джекила и мистера Хайда». У Стивенсона торжествует – пусть даже ценой собственной гибели — благородная половина двойственной личности, у По злая половина губит добрую и рассказывает историю с собственной точки зрения. В итоге «Вильям Вильсон» заставляет нас вздрагивать от близости бездны. Может ли это сделать мелодраматичная притча про доктора Джекила и мистера Хайда?

В связи с этим следует упомянуть одну специфичную для По трагическую тему. По мнению г-на Кратча, По был импотентом, и из-за этого – возможно, неосознанно – выбрал в жены 13-летнюю девочку, с которой было невозможно осуществить брак. Никаких доказательств г-н Кратч не приводит, и оснований верить ему в этом нет, но все же вполне очевидно, что в браке По с Вирджинией что-то было не так. Возможно, дело было в том, что они были двоюродными и По было сложно вступать с ней в супружеские отношения. Как бы то ни было, Вирджиния заболела туберкулезом и умерла – через 12 лет после того, как они с По поженились. Сам По стал нервным, раздражительным, его охватили отчаянные фантазии и в итоге он сошел с ума.

Можно согласиться с г-ном Кратчем в том, что пугающий садизм многих из поздних рассказов По следует считать результатом некоего эмоционального вытеснения. Он, наверняка, часто желал смерти Вирджинии – и одновременно ей поклонялся. Задолго до смерти жены По писал в своих рассказах о том, как похожая на нее женщина умирает, и ее возлюбленный получает свободу и может любить других. Однако тут вмешивается мертвая: в «Лигейе» она воплощается в мертвом теле своей преемницы, в «Морелле» — в собственной дочери. Эмоциональный конфликт, связанный с Вирджинией, питал не только эти странные фантазии, но и необъяснимые угрызения совести, часто мучающие героев По. Когда Вирджиния умерла ситуация, которую предвидел По, воплотилась в жизнь. Он ухаживал за другими женщинами, но его все время сопровождало «дикое, необъяснимое чувство, больше всего напоминающее сознание вины». Однажды он чуть не женился, но неожиданно привел помолвку к разрыву. «Я никогда не был по-настоящему сумасшедшим, — писал он г-же Клемм незадолго перед своей плачевной кончиной, — кроме тех случаев, когда было затронуто мое сердце. С тех пор, как я переехал сюда, меня однажды арестовали за пьянство – но пьян я не был. Дело было в Вирджинии».

История По и Вирджинии болезненна и довольно неприглядна, но некое внимание уделить ей стоит. В ней нетрудно узнать ту реальную ситуацию, которая в свете характерной для романтизма проблематики и при изложении романтическим языком наполняет творчество По зловещим чувством неразрешимого противоречия между бунтарским духом личной воли, с одной стороны, и сочетанием романтического идеализма с человеческими обязательствами, с другой. «Творчество По исключает из себя весь мир морального, — считает г-н Кратч. – В нем не просто нет морали как таковой, моральные идеалы не используются в нем даже как художественный материал для создания конфликтов и ситуаций». Интересно, о чем же тогда, на взгляд г-на Кратча, повествуют «Лигейя» и «Элеонора»? Далее он утверждает, что «ужас» — это единственная эмоция, «которая действительно свойственна По», и что она «сама целенаправленно подыскивает причины для себя, всегда оставаясь чистой эмоцией, лишенной всякого рационального основания». В чем моральный смысл, без сомнения спросил бы г-н Кратч, «Правды о том, что случилось с мистером Вальдемаром» или «Низвержения в Мальстрем»? Предлагаю обсудить этот вопрос чуть ниже.

Итак, По был типичным романтиком. Но он также был и чем-то большим. Его творчество содержало зерна будущего. К 1847 году Бодлер, начав читать По, пережил «странное потрясение»: порывшись в американских журналах в поисках остальных произведений По, он нашел среди них рассказы и стихи, «о написании которых сам смутно и путано думал». В итоге По стал для него наваждением. В 1852 году он опубликовал сборник переводов прозы По. В дальнейшем По оказывал огромное влияние на французскую литературу. Г-н Луи Села (Louis Seylaz) недавно посвятил этому влиянию свою книгу «Эдгар Аллан По и первые французские символисты» (Edgar Poe et les Premiers Symbolistes Francais), в которой он исследует, чем обязан По французский символизм, включая Бодлера, Верлена, Рембо, Малларме (переводившего стихи По), Вилье де Лиль-Адана, Гюисманса и – уже в наши дни – Поля Валери, который написал недавно о По несколько интересных страниц в предисловии к новому изданию «Цветов зла».

Давайте посмотрим, в чем именно состояло это влияние, глубоко сказывавшееся на французской литературе целых полвека и при этом настолько не действовавшее на американскую литературу, что американцы до сих пор считают возможным говорить о По так, как если бы главной причиной его известности была его репутация «отца рассказа». Во-первых, пишет г-н Валери, По придал романтизму 19 века новое направление: судя по всему, он думал о методах и задачах литературы больше, чем любой из французских и английских авторов этой школы. Он сформулировал критическую теорию и подкрепил ее практикой. Даже в поэзии к тому моменту, когда начало ощущаться влияние По, постромантическое поколение начало бежать от надоевших расхлябанности и экстравагантности романтизма в натурализм. Однако По дал им новую логичную программу, которая позволяла избавиться от многих издержек романтизма и при этом в полной мере сохранить его сильные стороны. Какого же эффекта По хотел добиться своим творчеством и какими средствами рассчитывал его достигнуть?

«Я знаю, — писал По, — что неопределенность есть часть всякой истинной музыки [в поэзии] — я имею в виду подлинно музыкальное выражение . . . заманчивая неопределенность смысла должна порождать преднамеренную смутность, которая оказывает духовное воздействие». В сущности, это и есть доктрина символизма. По руководствовался ей и в собственной поэзии. Стихи По редко бывали полностью удачны, однако они, бесспорно, крайне значимы. Однажды он заметил, что в более счастливых обстоятельствах он хотел бы посвятить свои силы в первую очередь именно поэзии. Разумеется, незрелость его ранних стихотворений слабо искупается продуманной изощренностью поздних – тем более, что эти изощренные приемы, он, судя по всему, полностью заимствовал у Чиверса, который — хоть он и научил По нравится читателю — как образец для подражания, явно сильно уступал Шелли и Кольриджу.

И тем не менее, вся поэзия По крайне интересна, потому что он ближе, чем любой из прочих романтиков (за исключением разве что Кольриджа с его «Кубла-ханом»), подошел к главной цели символистов – неопределенности и музыкальности. Другими словами, с обыденной точки зрения поэзия По абсурднее, чем у других романтиков – примерно так же, как абсурдна, с обыденной точки зрения, современная поэзия. Приведу один пример: характерная примета современного символизма – своего рода психологическое смешение воспринимаемого разными чувствами. Это смешение явно присутствует и у По: в одном из стихотворений он «слышит» приближение тьмы, а в его известном рассказе – блестящем описании абсурдных ощущений, следующих за смертью, — мы читаем: «Настала ночь; а с ее тенями мною овладела тягостная тревога. Ясно ощутимая, она давила на мои члены, как некий изнурительный груз. Слышался также звук, подобный стону, несколько напоминающий отдаленный рокот прибоя, но более длительный; он возник с началом сумерек и усиливался по мере того, как сгущалась тьма. Внезапно в комнату внесли огонь… и, исходя от пламени каждой лампы, в мой слух вливалась непрерывная, монотонная мелодия» (перевод В. Рогова).

Выдвинутая По теория рассказа была родственна его теории стиха. «Когда умелый писатель пишет рассказ, — отмечал По, — он, если он умен, не подстраивает свои мысли под события рассказа, а, напротив, тщательно продумав некий уникальный эффект, который рассказ должен произвести, придумывает и сплетает те события, которые лучше всего помогут ему обеспечить этот эффект». Поэтому реальное значение рассказов По не в конкретных сюжетах. Многие из них откровенно основаны на снах (обычно кошмарных) и – как и полагается снам – при всей своей абсурдности они оказывают на нас серьезное воздействие. Но даже те из них, которые претендуют на точность и логику реалистического повествования, в сущности, тоже сны. Они ничуть не похожи на мрачные тайны и увлекательные приключения, которыми увлекались даже такие преданные подражатели По как Конан Дойль. Низвержение в Мальстрем – метафора кошмарного морального водоворота, в который По, как ему казалось, засасывало (о чем повествуют его более откровенные рассказы). История мистера Вальдермара – метафора ужаса смерти, точнее переживания смерти при жизни (из-за какого-то повреждения природы По всю жизнь преследовал этот страх). Никто лучше По не понимал, что в литературе важно не то, что ты говоришь, а то, что ты заставляешь читателя чувствовать (недаром слово «эффект» он писал курсивом). И никто лучше не умел передавать глубинную правду через фантасмагорию, чем По, самый обстоятельный реализм у которого был такой же фантасмагорией, как и все остальное. Впрочем, именно таким в своей глубинной сущности и должен быть любой реализм. По – это тот самый писатель, который должен особенно интересовать нас сегодня, когда набирает силу бунт против поверхностности и буквализма натуралистического движения, господствовавшего в период между нашим временем и временами По.

«Мышление По было примером редкого синтеза, — пишет г-н Патрик Колум (Padraic Colum). – В нем были и неопределенность музыки, и точность математики». Разве не к этому стремится современная литература? По был мостом, перекинутым через середину 19 века — от романтизма к символизму, а символизм, как пишет г-н Села, пронизывает современную литературу, хотя и лишь немногие из общепризнанных мастеров этого направления до сих пор живы. Тем не менее, не стоит надеяться, что американские писатели, даже не подозревающие о существовании ни того, ни другого из краев этой пропасти, смогут оценить По по достоинству в таком качестве.

 

inosmi.ru

.
.
.

Понравился материал?
Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

Интернет-газета КОНТИНЕНТ на Facebook Интернет-газета КОНТИНЕНТ ВКонтакте Интернет-газета КОНТИНЕНТ в Одноклассниках
Яндекс.Метрика